Верочка хлопает в ладоши.
— Это черт бьет свою жену.
— Что?
— Черт бьет свою жену, говорю.
— Милочка, милочка, какая ты у меня смешнушка.
— Ты сам, ты сам смешнушка. Люблю грозу в начале мая.
— Какая же это гроза?
— Нет, я так, просто. В голову пришло. Сегодня теннис? Будем?
— Нет, Верочка, нет, я, окончательно — нет.
— Какой ты несносник!
— Верочка, я не могу никого видеть.
Дождик стал сильнее. И солнце потускнело. Борино лицо бледное и под глазами синее.
— Ах, Верун, если бы ты знала, как я люблю тебя, и мамочку, и Волика, и папу.
— И папу?
— Да, конечно.
— Почему же напоследок?
— Ну, так, я не знаю. Я всех одинаково. Но вот ты больше вертишься около меня, и потому первой попала.
Вдруг Верины глаза делаются строгими:
— Боря!
— Вера, знаешь что?
— Нет, не знаю.
— Вот что, слушай. Ты с Карлом Константиновичем дружишь?
— Нет. И не дружу.
— Почему?
— Потому что он…
— Ах, Вера, Вера, зачем так? Не надо. Где ты вычитала это? И вообще, кто это тебя надоумил? Зачем это лезть в чужую душу? Ах, как это нехорошо.
Вера плачет.
— Ну вот, заступаешься. Кира сказала, если заступишься, значит…
Куда уйти от этого? Убить? Но это не так просто. И противно. — Руки Борины сжимают виски и слезы ужаса на глазах. — Подземный каземат. И ничего. Н-и-ч-е-г-о. Темнота. Как это понять? Куда-нибудь надо идти? Как-нибудь надо жить? Ефросинья Ниловна? Она ужасна. С ней нельзя даже говорить. Жадная самка. И вспоминается боль такая. Удар по щеке. И карточки эти. И глаза расширенно-злые. И рядом другое лицо. Настоящее лицо. Драгоценное. Не дорогое, нет, а драгоценное. Глаза темные и, главное, руки. Руки изумительные. Дотронуться и умереть. Больше ничего не надо. Честное слово, приеду. Приехать — мало. Почему не пришел? Он должен был прийти, должен, а не я разыскивать по гостиницам. И эти руки, эти, и то лицо — Василия Александровича сына — красное, красное и снег красный. Как это возможно? Совместимо? А что, если подойти и…? И что? Боже! Надо изменить все, все изменить. Уехать.
— Когда в Петербург?
— Не знаю. Вот вместе с Верой.
— Она на курсы?
— Да.
— Вместе будете жить?
— Не знаю. Нет, должно быть.
— Вы страдаете?
— Да.
— Я жалею вас, хотя это вам идет.
— Что?
— Бледность. От страданий же это?
— Вы все об этом.
— Да. Да. Вот в Петербург приедем, я вас расшевелю.
— То есть?
— Вы не будете хандрить. Разве можно хандрить в ваши годы, с вашим лицом.
(Пауза.)
— Вы хорошо сложены.
— Может быть. Теперь мне все равно.
— Скажите, скажите — вы любите? Да?
— Люблю.
— А вас любят?
— Не знаю.
— Это еще не так ужасно. А я знаю, что меня не любят, знаю.
Ветки хрустят под ногами, в воздухе — сосредоточенность. Слышно, как бьется сердце Борино.
— Вот кинулся на землю и руки закусал до боли, до крови.
Карл Константинович на коленях:
— Милый, хороший, не надо. Вот лучше… Попробуйте, это так хорошо.






