Впрочем, вы мне нравитесь. Хотя Кира относится к вам критически, но я не нахожу, что вы пропащий. Вы не каменный. Глаза у вас… в них еще есть змейки. — Борик краснеет. — Нет. Не то. Но вы понимаете — есть такие монахи, не совсем монахи, но без любви. Они не признают…
— Мне кажется, что монахи влюбчивы.
— Да, но есть которые, у которых — понимаете?
— Не сердитесь. О вас дурно говорят. Но вы мне нравитесь.
— Ефросинья Ниловна, Ефросинья Ниловна! К вам Борик, что братом Веры будет.
— Я сейчас, сейчас.
На скамейке, в садике Картолиных книга неразрезанная, персик и разрезной ножик. Борик в белом кителе. Бритый, напудренный.
— Вы сегодня очаровательны. Я рада, что вы пришли. Очень. Сегодня теннис. Мне играть не хочется. Кира ничего не знает. Хотите персик? Мы уедем куда-нибудь в окрестность.
— Да, но в девять я должен быть дома.
— Трогательно. К семейному чаю?
— Нет, но…
— Впрочем, это все равно. Который час?
— Три седьмого.
— Успеем, успеем. Поцелуйте руку. Хотите? Только не кусайте.
— Что вы.
— Нет, нет, не здесь, выше. Не нравится? Бедненький, ну чего вы смущаетесь. Вы еще никогда?..
— Я видел вчера… Вспомнил сына. Хоть не виноват он, но все-таки — это ужасно.
Борик вздрагивает:
— Василий Александрович?!
— Да, да, это ужасно. Вчера вечером еще, иду я в сад, перехожу дорогу, там, где аптека, знаете? И вижу — Траферетов идет.
— Как? Уже?
— Что?
— Нет, это я так. С кем он?
— Один, один. Я не хотел, чтобы он видел меня, и свернул.
Приехать и не зайти? Боже, что это? Опять начинается? Или потерял адрес. Это так легко. Записывал на билете концертном и выронил. Но все же? Или совсем не надо встречи? Ефросинья Ниловна? Но она такая мягкая… И это так трудно. Боже, опять начинается! За что?
— Борис Арнольдович! Вам посылка.
— Верунчик, Верунчик, дай ему мелочь. Где Боря?
— Боря, тебе посылка? Откуда это? Из Лодзи? Что это такое?
В дверях Боря в кителе белом. Бледный.
— Это по делу. Давайте сюда.
И в комнату скорей к себе. Дверь закрыта, но вот окно. Надо ставней.
В соседней комнате Верины пальчики по клавишам ударяют.
Как долго не открывается. Что это? Неужели там, старая газетная бумага. Кажется, это бывает. Жаловаться не пойдешь. Стыдно. Вдруг последняя бумага и сыпятся открытки. Борик конфузливо сначала, потом смелее берет и рассматривает. Первая безобразная. Толстое рыхлое тело женщины и такое же мужчины. В какой-то причудливо-неестественной позе. Следующие лучше. Вот, совсем хорошая. Тело юноши раскинуто. И рядом женское. И больше ничего. Последняя — несколько фигур. Но это… Боря перебирает карточки, одну, другую. Может быть теперь — лучше? Но потом закрывает глаза ладонями и тихо всхлипывает.
Верины пальцы бьют по клавишам в той комнате.
— Боря, Боря, сильнее, нельзя быть таким нежным. — Ефросинья чуть не плачет, лежа на толстой двойной кровати с Борей.






