ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опубликовано в журнале: «Крещатик» 2007, № 4... О романе «Юность» Этот роман был написан 95 лет назад 21-летним студентом и до сих пор не был издан. Рукопись хранилась в архиве писателя никому не ведомая, и только теперь, случайно обнаружив её, я, его наследник и душеприказчик, решил представить ее на суд читателей. Её автор — Михаил Александрович Ковалев (это подлинное имя Рюрика Ивнева) о «Юности» никогда не рассказывал. Это и неудивительно, о «странностях любви» в Советском Союзе говорить было не принято, и о публикации подобных произведений нельзя было и мечтать. Теперь времена изменились. И то, что раньше было запрещено, — ныне властями культивируется и распространяется (не случайно «голубизна» мощным потоком льется с экранов «независимых» телеканалов). Проводятся телевизионные конкурсы на лучший гейский поцелуй, передачи типа «Если муж ушел к другому…», рекламирующие однополые браки. Этим сейчас никого не удивишь. А при царе… «голубым» сластолюбцам грозила каторга. Но и тогда в России были такие люди. И Рюрик Ивнев описывает их в своем романе. Такие люди были всегда. Вот только писать о них, было не принято. Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что «Юность» — первый, пожалуй, в русской литературе роман о геях. И написан он, по-моему, превосходно. Отличный язык, изысканная образность, раскрытие внутреннего мира героев. Писатель сумел показать как бы изнутри психологию молодых людей страдающих от своей «нетрадиционной» ориентации, несчастных, чувствующих себя изгоями общества. Наверное, кто-то из читателей может спросить: а нужна ли такая литература, и если нужна то для чего? Пусть «голубые» живут своей жизнью, и не навязывают её остальным. Может, о любви лучше читать у И. Тургенева и Л. Толстого, а не в «гейских» романах? На это отвечу так: если какое-то явление присутствует в жизни, значит, оно заслуживает изуч

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Я знаю, ведь вы…

— Да, да, но и не.

— Не?

— Вы поняли?

— Нет.

Боря кутается в манто. Совсем по-женски. Смотрит на снег, потом на вечернее небо и лицо бледное вдруг опечаливается.

— Почему вы так меняетесь, почему?

— Меняюсь? Потому что я не настоящий или «щая», как хотите.

— Это мучительно, я все-таки к вам привязан, вы задаете загадки. Мне холодно.

— Да, да об этом лучше написать.

Вот лицо Алеши: темные глаза, высокий лоб, волосы мягкие — все это дополнено любящим (очень сильно любящим) воображением. Это карточка, обыкновенная, матовая. На обратной стороне написано: «Милой турчанке — Бобби другу. А Карцев».

В Бориной комнате солнце, письменный стол завален учебниками и программами, программы испачканы карандашом и углы стерты. Трудно готовиться к экзаменам. Окно очень большое и солнце. Это так редко. И карточка на столе.

— Это ты так занимаешься.

— Ах, Вера, нельзя так, неожиданно?

— Покажи, новое увлечение?

— Нет, нет.

— Как хочешь. Мне не интересно.

— Верочка, не сердись. Я покажу, но… ты не так относишься, это слишком нежное чувство.

— Не надо. Не надо.

Пауза.

— Я заметила, что Павел Иринархович изменился.

— Как?

— Он всегда был спокойным. Даже слишком. Теперь — нет. Что-то произошло, должно быть.

— Я ничего не заметил. Я редко с ним говорю. Он какой-то холодный. Я не могу привыкнуть.

— Вот его карета.

— Он один?

— Вероятно.

— Верочка. Мне жаль, что у вас расстроилось.

— Ах. Глупости. Ты совсем ребенок. Я здорова, здорова совсем, и в этом я не виновата.

— Я не про здоровье.

— Ведь в этом все. Ты же не мог жениться на Ксении Эразмовне, например.

— Но Эдуард Францевич ведь…

— Ах, не будем говорить о нем. Он жалкий. Я тебе мешаю. Учись. Учись.

— Нет, нисколько. Слушай.

Верочка убегает так же быстро, как и вошла. Остался запах её духов и волос. «Верочка милая — думает Боря, — милая».

— Я совсем-совсем с большой просьбой к вам, и, главное, вы можете, через дядю, Борис Арнольдович. Это так страшно. — Кирилл раскрасневшийся, с глазами испуганными и нежными в Бориной комнате, где спокойно как — будто, где окно большое, солнце, и через стекло видна речка с плывущими льдинами.

— Кирюша успокойся. Я все, что могу…

— Борис Арнольдович! Милый. Это ужасно. Он арестован. — Кирюша опускается как-то безжизненно на кресло, и пружины от этого сильно вздрагивают.

И этот шум пружин неожиданный, и плач Кирюши больно отзывается в Борином сердце.

— Николай Архипович?

— Да, да и другие, но он, он, как могли его? — Кирюша плачет все сильнее, но сквозь рыдания говорит все понятно: и про дядюшку сенатора Павла Иринарховича, и про помощь его и влияние.

— Кирюша, это так трудно, трудно. Я с ним почти не вижусь, почти незнаком. Да, живу здесь в доме его, но ведь он особенный, с ним нельзя, просто невозможно говорить, он такой особенный.