ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опубликовано в журнале: «Крещатик» 2007, № 4... О романе «Юность» Этот роман был написан 95 лет назад 21-летним студентом и до сих пор не был издан. Рукопись хранилась в архиве писателя никому не ведомая, и только теперь, случайно обнаружив её, я, его наследник и душеприказчик, решил представить ее на суд читателей. Её автор — Михаил Александрович Ковалев (это подлинное имя Рюрика Ивнева) о «Юности» никогда не рассказывал. Это и неудивительно, о «странностях любви» в Советском Союзе говорить было не принято, и о публикации подобных произведений нельзя было и мечтать. Теперь времена изменились. И то, что раньше было запрещено, — ныне властями культивируется и распространяется (не случайно «голубизна» мощным потоком льется с экранов «независимых» телеканалов). Проводятся телевизионные конкурсы на лучший гейский поцелуй, передачи типа «Если муж ушел к другому…», рекламирующие однополые браки. Этим сейчас никого не удивишь. А при царе… «голубым» сластолюбцам грозила каторга. Но и тогда в России были такие люди. И Рюрик Ивнев описывает их в своем романе. Такие люди были всегда. Вот только писать о них, было не принято. Я, наверное, не ошибусь, если скажу, что «Юность» — первый, пожалуй, в русской литературе роман о геях. И написан он, по-моему, превосходно. Отличный язык, изысканная образность, раскрытие внутреннего мира героев. Писатель сумел показать как бы изнутри психологию молодых людей страдающих от своей «нетрадиционной» ориентации, несчастных, чувствующих себя изгоями общества. Наверное, кто-то из читателей может спросить: а нужна ли такая литература, и если нужна то для чего? Пусть «голубые» живут своей жизнью, и не навязывают её остальным. Может, о любви лучше читать у И. Тургенева и Л. Толстого, а не в «гейских» романах? На это отвечу так: если какое-то явление присутствует в жизни, значит, оно заслуживает изуч

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Оставить Николая Архиповича нельзя, нельзя. Это невозможно. Борис Арнольдович, вы должны.

И вдруг Боря чувствует на себе взгляд, особенный, жгучий и, кажется, что не Кирюша смотрит своими горестными и нежными глазами, а тот. И вся комната делается другой, маленькой, душной и невозможной. Надо выйти, надо что-то сделать, чтобы стало легче, светлее…

— Хорошо, хорошо, Кирюша, я сделаю.

— После всего этого вы не оттолкнете меня?

— Нет, нет, я не могу оттолкнуть. Ведь вы совсем хороший, но только я сам не… я…

— Не могли бы?

— Да, я не… «мне не доставило бы это наслажденье». — Алеша Карцев почему-то краснеет, и от этого, кажется еще моложе. У вас такая красивая фуражка. Я люблю такие мятые.

Пауза.

— Как пахнет постным. Это корица. Должно быть завтрак. Какое большое здание. Вы не сердитесь?

— Алеша, я на вас не могу сердиться, вы же знаете.

— Знаете, что я вспомнил?

— Что?

— Маскарад. И вот еще что: я вас теперь больше люблю, чем тогда.

Боря улыбается. Смотрит на встречающиеся лица и улыбается, смотрит в окна магазинов и там отражается смеющееся счастливое его лицо, и отражается нежнее любимое лицо юноши в пальто с серебряными пуговицами и смятой фуражке. Боре кажется, что он совсем маленький, он дышит легко. Воздух прохладный, совсем весенний.

— Сегодня удивительный день.

— Да, да.

— А вы тоже, тоже?

— Тоже.

— Удивительно.

— Откуда ты знаешь Николая Архиповича?

— Как? Дядя? Вы его тоже знаете?

— Павел Иринархович улыбается как-то загадочно.

— Кто же его не знает… И ты тоже бывал?

— Раз только.

— Там, помочь нельзя, но, вероятно, он все равно уйдет.

— Уйдет? Но он арестован.

— Это ничего.

Пауза.

— Но ты никому не рассказывай, а этому Кирюше блаженному скажи, что все будет благополучно. Да, больше ничего.

— Я так вам благодарен.

— За что же? Я… ничего…

— Милый! У вас чудные волосы. Я их беру себе. Они мои. Хорошо? А губы давно мои. Вы хмуритесь? Вы совсем маленький… — Боря целует Алешины волосы, потом лоб, потом губы. Алеша в кресле, голова откинута, глаза закрыты, точно спит. Руки безжизненно опущены. — Милый! Разве неприятно? — Боря опускается на колени, целует эти руки безжизненные. В комнате тихо совсем, огни не зажжены, сумерки.

— Нет, приятно, но…

— Без «но», ты — мой, совсем, да?

Алеша вздрагивает.

— Зажгите, зажгите огонь. Мне пора.

Шляпы, перчатки и руки без перчаток, козырьки, бинокли, лорнеты — все это точно вышивка на огромном полотне, где главное — голубое безоблачное небо. Выкайцев летит первым — это весть облетает аэродром; начинается волнение, перешептывание, ожидание.

— Здравствуйте Борис Арнольдович!

Боря оглядывается. Слегка бледнеет.

— Как? Вы? И вы здоровайтесь?

— Ведь все прошло. Вы еще сердитесь? Простите меня я больше, чем негодяй.

Боря как-то нерешительно протягивает руку.

— Вы удивлены?

— Конечно.