ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миссия агента Пита Хоффманна смертельно опасна. Он проник в высшие криминальные структуры, чтобы перехватить наркотрафик в одной из самых охраняемых шведских тюрем. По заданию полиции. По заданию м... Три секунды Андерс Рослунд Часть первая Воскресенье До полуночи — один час. Стояла поздняя весна, но было темнее, чем он ожидал. Далеко внизу плескалась вода, почти черная пленка уплывала куда-то в совсем уж бескрайнюю черноту. Он не любил корабли или же моря не понимал. Всегда мерз, когда ветер дул, как сейчас; постройки Свиноуйсьце медленно исчезали вдали. Он, как всегда, стоял, вцепившись в поручни, и ждал, пока дома, которые уже перестали быть домами и превратились в кубики, не растают вдали. Тьма вокруг него все сгущалась. Ему двадцать девять лет, и ему страшно. Он слышал, как за спиной у него ходят люди, тоже плывущие на этом корабле. Ночью они ненадолго уснут — и проснутся уже в другой стране. Он наклонился вперед и закрыл глаза. Каждая новая поездка казалась отвратительней предыдущей, он ощущал опасность всем телом: руки дрожали, лоб был мокрым от пота, щеки горели даже под пронзительным ледяным ветром. Через двое суток. Через двое суток он снова будет стоять на борту парома, но уже направляясь обратно, и забудет, как клялся себе: «Больше никогда!» Он выпустил поручни и открыл дверь. Холод сменился теплом, и дверь впустила его на длинную лестницу, где люди — сплошь незнакомые лица — двигались к своим каютам. Он не хотел спать, не мог. Не сейчас. Народу в баре было немного. «Вавель» — один из самых больших паромов, курсирующих между Северной Польшей и Южной Швецией, но крошечные столики и стульчики в его баре — с четырьмя хлипкими рейками вместо спинки — не располагают к тому, чтобы засиживаться. Пот лил ручьем. Руки двигали туда-сюда по столу бутерброд и пивной бокал. Он смотрел перед собой, пытаясь не выдать, как ему страшно. Два раза хлебнуть пива, полкусочка с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Нам надо увидеться.

— Не выйдет. Я за границей.

Тяжелое дыхание. Совсем близко. И — за тысячи миль отсюда.

— Тогда, Эрик, ты даже не представляешь, какая у нас проблема. Через двенадцать часов прибудет большая партия.

— Отмени поставку.

— Поздно. Сюда плывут пятнадцать польских «верблюдов».

Эрик Вильсон присел на край кровати — на то же место, где сидел прежде, покрывало слегка помялось.

Большой куш.

Пауле удалось внедриться глубоко в группировку. О таком успехе еще никто не слышал.

— Брось все и уходи. Сейчас же.

— Сам знаешь — не получится. Знаешь, что мне придется остаться. Или — две пули в висок.

— Повторяю — уходи. Послушай меня. Я сейчас не смогу подстраховать тебя. Уходи, черт тебя дери!

Когда кто-то посреди разговора кладет трубку, повисает неуютная тишина. Вильсон ненавидел эту неживую пустоту. Кто-то другой решил, что разговору конец.

Он снова подошел к окну и высунулся в яркий свет, от которого обширная учебная площадка съеживалась, почти тонула в белом.

Голос был сдавленный, почти испуганный.

Телефон в руке; Эрик посмотрел на него, на тишину.

Пауле придется выпутываться самостоятельно.

Понедельник

Он остановил машину посреди моста Лидингёбрун.

Солнце пробилось сквозь мрак в самом начале четвертого. Оно толкалось, грозило, прогоняло тьму прочь, и та посмеет теперь вернуться только поздним вечером. Эверт Гренс опустил окно и смотрел на воду, вдыхая то, что пока еще было холодным. Рассвет между тем превратился в утро, и проклятая ночь оставила Гренса в покое.

Гренс поехал дальше — через мост, по спящему острову, к дому, красиво расположенному на скале. Из окон открывался вид на проплывающие далеко внизу корабли. Гренс остановил машину на пустой асфальтовой площадке, отсоединил рацию от зарядного устройства, закрепил микрофон на отвороте пальто. Приезжая сюда, он всегда оставлял рацию в машине; их беседа была важнее любого служебного вызова, но теперь прерывать уже нечего.

Эверт Гренс приезжал в интернат раз в неделю двадцать девять лет подряд, да и потом не прекратил ездить. Хотя теперь в ее комнате жил кто-то другой. Гренс подошел снаружи к окну, когда-то бывшему ее окном. Когда-то она сидела там, глядя на проносящуюся мимо жизнь, а он сидел рядом, пытаясь понять, что же она хочет увидеть на самом деле.

Она была единственным в его жизни человеком, которому он доверял.

Как же Эверту ее не хватало! Жуткая пустота вцепилась в него, ночь за ночью он бежал прочь — и пустота бежала следом, не отставая ни на шаг; он кричал на нее — она оставалась; дышал ею и не знал, когда и как она уйдет из его жизни.

— Господин Гренс?

Голос донесся из-за стеклянной двери, которая в хорошую погоду обычно бывала открыта, и все кресла-каталки занимали места у столов на террасе.