ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миссия агента Пита Хоффманна смертельно опасна. Он проник в высшие криминальные структуры, чтобы перехватить наркотрафик в одной из самых охраняемых шведских тюрем. По заданию полиции. По заданию м... Три секунды Андерс Рослунд Часть первая Воскресенье До полуночи — один час. Стояла поздняя весна, но было темнее, чем он ожидал. Далеко внизу плескалась вода, почти черная пленка уплывала куда-то в совсем уж бескрайнюю черноту. Он не любил корабли или же моря не понимал. Всегда мерз, когда ветер дул, как сейчас; постройки Свиноуйсьце медленно исчезали вдали. Он, как всегда, стоял, вцепившись в поручни, и ждал, пока дома, которые уже перестали быть домами и превратились в кубики, не растают вдали. Тьма вокруг него все сгущалась. Ему двадцать девять лет, и ему страшно. Он слышал, как за спиной у него ходят люди, тоже плывущие на этом корабле. Ночью они ненадолго уснут — и проснутся уже в другой стране. Он наклонился вперед и закрыл глаза. Каждая новая поездка казалась отвратительней предыдущей, он ощущал опасность всем телом: руки дрожали, лоб был мокрым от пота, щеки горели даже под пронзительным ледяным ветром. Через двое суток. Через двое суток он снова будет стоять на борту парома, но уже направляясь обратно, и забудет, как клялся себе: «Больше никогда!» Он выпустил поручни и открыл дверь. Холод сменился теплом, и дверь впустила его на длинную лестницу, где люди — сплошь незнакомые лица — двигались к своим каютам. Он не хотел спать, не мог. Не сейчас. Народу в баре было немного. «Вавель» — один из самых больших паромов, курсирующих между Северной Польшей и Южной Швецией, но крошечные столики и стульчики в его баре — с четырьмя хлипкими рейками вместо спинки — не располагают к тому, чтобы засиживаться. Пот лил ручьем. Руки двигали туда-сюда по столу бутерброд и пивной бокал. Он смотрел перед собой, пытаясь не выдать, как ему страшно. Два раза хлебнуть пива, полкусочка с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Шестеро одетых в черное прикрывали седьмого, потом из двух невысоких зданий раздались выстрелы, двое «сопровождающих» бросились на сопровождаемый объект, машина резко рванула с места и умчалась. Вильсон улыбнулся. Он заранее знал, что этот президент тоже будет спасен, а злодеи, стрелявшие из домов, снова останутся ни с чем. Секретная служба всегда на высоте. Те же учения, что и три недели назад. Полицейские другие, но учения те же.

Знакомое ощущение в животе и груди обычно бывало гневом, но сейчас было чем-то другим.

Он остановил запись и отмотал ее назад. Человек на экране недолго поговорил с дежурным, потом взглянул вверх, в камеру — совсем как три недели назад, стоя возле другого дежурного, сидевшего в другой стеклянной будке — в правительственной канцелярии. Гренс проследил за человеком в форме надзирателя до самой дуги безопасности, ворот и стены, до камер под номером пятнадцать и шестнадцать. Человеку на экране было трудно сохранять равновесие. Как же страшно грохнуло в тот день. От такого грохота рвутся барабанные перепонки.

Ты жив.

Вот почему комиссар потом три часа сидел на столе и смотрел на ширящуюся на полке дыру.

Я не принимал решения о смерти.

Вот почему ему нужно было понять, стоит ли вплотную заняться тем, что он видел, или увиденное только показалось ему важным, но потеряет свою важность, если поделиться им с кем-нибудь еще.

Хоффманн жив. Так что вы тоже не принимали решения о смерти.

Все еще смеясь, он достал из ящика стола вызов на слушания, где предстояло решить вопрос о продлении ареста. Гренсу предстояло скоро явиться туда. Слушания были началом пути к обвинительному приговору и долгому тюремному заключению для трех высоких начальников, злоупотребивших властью.

Комиссар громко рассмеялся, заплясал посреди безмолвного кабинета, а потом осторожно замурлыкал что-то себе под нос. Тот, кто прошел бы в эту минуту мимо его кабинета, разобрал бы мелодию, похожую на мелодию из шестидесятых — что-то вроде «Тонких пластинок» Сив Мальмквист.

И еще день спустя

Небо как будто медленно опускалось к земле.

Эрик Вильсон стоял на асфальтовой площадке. Тонкая ткань липла к телу, встревоженные мухи что-то искали среди капель пота. Девяносто девять градусов по Фаренгейту, выше температуры тела, а через пару часов, к обеду, будет еще жарче. К этому времени жара обычно разливалась повсюду.

Вильсон провел уже мокрым платком по лбу и так и не понял, что стало суше — лоб или ткань. В аудитории трудно было сосредоточиться, утром вышли из строя все кондиционеры, и занятий по курсу advanced infiltration

[27]

не выдержали даже полицейские начальники с запада Соединенных Штатов, которые при других обстоятельствах с удовольствием послушали бы собственные голоса.