Глухое, сердитое, возбуждённое гудение доносилось всё громче. Взбитая в пену волна шла треугольником следом. Лодка — как видно, двухмоторный большой «Лаймен Айлендер» — всё приближалась. Но за ней на водных лыжах не летела высокая девушка с золотой кожей, радостно смеясь, как на рекламной картинке, и ветер не относил назад её рыжие волосы. Тут он вспомнил, что в те дни это был акваплан, а не лыжи.
Лодка промчалась мимо. И за стихающим шумом через дорогу снова донёсся голос брата Потса, хотя слов нельзя было разобрать.
Бред опустил глаза на белый лист бумаги.
Но я забегаю вперёд. После войны мне надо было решать, как я буду жить дальше, и каким-то образом — я же говорила, что жизнь опять сыграла со мной шутку, — я в один прекрасный день проснулась католичкой и одной из мирских прислужниц в доме для престарелых тут, в Чикаго. Монахини, когда я убедила их, что это у меня не прихоть, позволили мне вложить деньги в своё заведение. И разрешили помогать. Я постоянно что-то мою, это, пожалуй, единственное, что я умею делать, потому что теннис, французский язык, верховая езда и танцы тут не очень нужны, и я счастлива.
Ей-Богу, счастлива, Мэгги. То, что я делаю, не епитимья. Ведь то, что ты делала для матери Калвина, как я потом узнала из газет, было тоже не для того, чтобы замолить грех, правда? Быть может, это внутренняя потребность, но ведь такая потребность тоже даёт радость, верно?
Я не хочу сказать, что только так можно быть счастливой. Бог дарует нам самые разные радости, и такой радостью могла быть для меня жизнь с Бредом. Если бы мы её не проворонили. Нет, если бы её не проворонила я, потому что я должна была ему помочь, когда он в этом нуждался…
Бред оторвал взгляд от бумаги.
Помочь,
— подумал он.
Он не нуждался ни в какой помощи. Ни тогда, ни теперь.
Но глаза его отыскали ту же строчку:
… в этом нуждался. Может быть, это и привлекало меня в Бреде — он хоть и был сильным, ему что-то было нужно, он был раним, и…
Раним,
— подумал он, —
чушь!
Но глаза его нашли ту же строчку:
… раним, и, может, то, что он не был таким уж рослым, имело значение. Во всяком случае, если бы я что-то поняла, мы могли бы жить вместе, иметь Пепито — всех моих Пепито — и быть счастливы, даже если бы я стала старой и неповоротливой, потому что мы любили бы друг друга.
Он перестал читать. И больше не смотрел на лежавший на коленях листок. Он вспоминал Центральный парк, голубя, прыгавшего по гравию возле урны для мусора, голову и торс безымянной женщины, обрамлённый листвой, которые поднимались и опускались в сдержанном, но всё ускорявшемся ритме, словно кто-то отпускал вожжи, готовясь к прыжку. Он вспоминал, каким дымчатым вдруг стал казаться свет в конце этого дня, косо падавший на парк и дальние небоскрёбы.






