Томясь, она бродила по холлу босиком, в одной ночной рубашке, но словно и сейчас ещё чувствовала ковёр под босыми подошвами как наяву.
Она завернула за угол и там увидела их. Но не удивилась. Она будто всегда знала, что в этом безлюдном огромном отеле, где повсюду зеркала, тени, мягкие ковры и позолота, они должны её ждать. И они были тут.
Она словно всегда знала, какие они будут (как итальянские bravi
[46]
эпохи Возрождения) — три бандита в камзолах и коротких штанах, камзолы бархатные, яркие, но засаленные, а у пояса кинжалы. Один высокий, тощий, с длинной узкой головой и большими костистыми руками, другой низенький и прихрамывал, а третий дородный, среднего роста, широкоплечий, с круглым, грубо вылепленным черепом. Но лиц их она не видела и не ждала, что увидит. На них были маски, будто они собрались на карнавал или шли убивать. Она знала, для чего были эти маски.
Потому что увидела у одного из них — у высокого — верёвку; у неё пошли мурашки по телу при мысли, что они её удушат или подвесят к карнизу, чтобы она там болталась, пока не умрёт. «Но нет, видит Бог, — подумала она, — если уж меня убьют, то не так непристойно». А как — будет решать она сама, поэтому она властно закричала им на иностранном языке, но на каком, она потом забыла и вообще не помнила, был ли то язык, который она знала: «Эй вы, послушайте, ступайте за мной, я вас поведу!» И повела их за собой, каждую секунду ожидая, что они накинут ей петлю на шею.
Она повела их через пышные тихие залы и гостиные, через огромную столовую, где белые скатерти отсвечивали в темноте и угадывались розы в серебряных вазах, и через буфетные в тёмную, как пещера, кухню. Там горела одна тусклая нищенская лампочка. Плиты были без единого пятнышка, но холодные, мрачные. На полках зловеще поблёскивали длинные ряды медных кастрюль. Но штукатурка на стенах была грязная, а на потолке — трещины. Да, она заранее знала, что тут будут чугунные трубы, которые тянутся по стенам, только не знала, водопроводные или отопительные. Свет единственной лампочки отбрасывал на потолок огромные узоры теней, они ширились и сливались с полутьмой.
Она пододвинула табуретку к длинному столу — его доски были белёсыми и шершавыми от долгого трения кирпичом и содой — и, не заботясь о приличиях, вскарабкалась на него. Босые ноги ощущали шершавость дерева, тонкая рубашка прилипала к влажному телу, она дрожала он страха и возбуждения. Но она повернулась к ним лицом и на языке, который знала во сне, приказала подать ей верёвку. Высокий послушался. Потом по её приказу подал ей и табурет.






