А тело кремировали, после чего я вывез прах из города. Сумел доехать до побережья. По сути, это была последняя просьба Тессы: она попросила меня ее кремировать, а прах развеять по волнам Тихого океана.
Так он, по его словам, и поступил. Ему запомнился орегонский берег с узкой полоской пляжа между океаном и автострадой, туман, утренняя прохлада, запах соленой воды, печальный рокот волн. Олли разулся, закатал брюки и вошел в воду, а за ним устремились чайки, надеясь что он бросит им корм. Но ничего, кроме Тессы, у него с собой не было.
– Тесса, – начала было Нэнси, но не договорила.
– Я начал спиваться. Вначале еще кое-как выходил на сцену, но потом надолго сделался обузой для труппы. Пришлось уйти.
Он избегал смотреть на Нэнси. Молчание стало тягостным; Олли крутил в руках пепельницу.
– А потом, наверное, понял, что жизнь продолжается, – сказала Нэнси.
Он вздохнул. С укором и облегчением.
– Ты остра на язычок, Нэнси.
Он отвез ее в гостиницу. В тряском, дребезжащем пикапе переключение передач сопровождалось диким скрежетом.
Гостиница, где она жила, не отличалась ни дороговизной, ни роскошью. У дверей не стоял швейцар, пирамиды из хищного вида цветов тоже не было видно, и тем не менее Олли сказал:
– Думаю, сюда отродясь не подъезжала такая колымага.
Нэнси посмеялась, но вынуждена была согласиться.
– Тебе ведь нужно собираться на паром?
– Паром ушел без меня. Давным-давно.
– Где ты собираешься ночевать?
– У знакомых в Хорсшу-Бей. Или прямо тут, в машине, чтобы их не будить. Я здесь не раз ночевал.
В ее номере стояло две кровати. Односпальные. Она рисковала навлечь на себя осуждающие взгляды, но вполне могла это пережить. Поскольку истина выходила за пределы любых подозрений.
Она собралась с духом.
– Нет, Нэнси.
Все это время она ждала от него хотя бы одного слова правды. И сегодня, и, быть может, бо́льшую часть своей жизни. Она ждала – и наконец услышала.
Нет
.
Это слово вполне могло прозвучать как отказ от ее приглашения. Высокомерный, невыносимый. Но в действительности оно прозвучало отчетливо и нежно; в тот миг она даже подумала, что никогда в жизни не находила такого понимания.
Нет
.
Она сознавала рискованность любой фразы, какую только могла произнести. Рискованность влечения, ибо не понимала его природы, не понимала, к чему ее влечет. Многие годы назад они не решились принять данность, а сейчас и подавно не могли дать себе волю, так как постарели, – ну, не то чтобы совсем постарели, но настолько, чтобы со стороны выглядеть отталкивающими и нелепыми. И настолько сдали, что все время своей встречи потратили на ложь.
Ведь она тоже лгала – своим молчанием. И собиралась до поры до времени лгать дальше.
– Нет, – повторил он кротко, но без смущения. – Ничего бы не вышло.
Конечно, ничего бы не вышло.






