Плача, она склоняется над ним. Он не издает ни звука, просто лежит и неотрывно смотрит на нее. Его глаза ничего не выражают, но они двигаются и моргают. Дыхание учащенное, из горла доносятся хрипы.
Она ощущает головокружение и тяжесть во всем теле.
Словно в тумане, она встает, сходит с мостков и притаскивает с берега реки большой камень. Когда она идет с камнем обратно, перед глазами у нее все плывет.
От удара камнем по голове раздается такой звук, будто кто-то раздавил ногой яблоко.
– Это не я, – говорит она, опуская его тело в воду. – Теперь давай, плыви…
Грисслинге
София Цеттерлунд снимает газетную вырезку, аккуратно складывает ее и сует в карман.
Это не я, думает она.
Это ты.
Она открывает холодильник и констатирует, что он, как всегда, заполнен молоком. Все как обычно, как положено. Ей известно, что Он обычно пьет по два литра в день. Молоко очищает.
Она помнит, как Он вылил ей на голову целый пакет молока, когда она отказывалась ехать на хутор. Молоко стекало с головы по телу и на пол, но она все равно поехала с Ним, а потом впервые встретилась с Мартином.
Течь должны были слезы, думает она, закрывая холодильник.
Вдруг до нее доносится жужжащий звук, но не из холодильника, а из ее кармана. Телефон.
Пусть себе звонит.
Она знает, что скоро они там, внизу, все закончат, и ей надо торопиться, чтобы успеть, но она все-таки тихонько поднимается обратно к себе в комнату. Надо убедиться, что там нет ничего, что бы ей хотелось сохранить, о чем она потом будет жалеть.
Бродяга, думает она, решая спасти маленькую собачку из кроличьего меха.
Собачка не сделала ей ничего плохого, напротив, в течение многих лет она утешала ее, выслушивала ее мысли.
Нет, оставлять ее нельзя.
Она забирает собачку с кровати. На мгновение задумывается, не взять ли фотоальбом, но нет, его надо уничтожить. Это фотографии Виктории, не ее. С этой минуты она будет только Софией, даже если в будущем ей всегда придется делить свою жизнь с кем-то другим.
Перед тем как опять спуститься по лестнице, она заходит в спальню родителей. Как и в гостиной, здесь ничего не изменилось. На месте даже коричневое покрывало в цветочек, хоть оно и стало чуть более потертым и выцветшим, чем ей помнилось. В холле она останавливается и прислушивается. По доносящемуся из бани бормотанию она заключает, что они достигли фазы примирения. Снова взглянув на часы, она понимает, что на этот раз происходит одна из марафонских посиделок.
Она возвращается вниз, в гостиную, и слышит, как в подвале что-то громыхает и кто-то выходит из бани.
Каждая банная сессия всегда обладала собственной внутренней драматургией, следовавшей заданной схеме.






