ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Криминальный роман-трилогия «Слабость Виктории Бергман» – литературный дебют двух шведов, Иеркера Эрикссона и Хокана Аксландера Сундквиста, пишущих под псевдонимом Эрик Аксл Сунд. Часть первая, «Де... Девочка-ворона Эрик Аксл Сунд © Erik Axl Sund, 2010 © А. Савицкая, перевод на русский язык, 2014 © А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2014 © ООО “Издательство ACT”, 2014 Издательство CORPUS ® Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( ) Мальчик по-прежнему спал крепким сном. Просто удивительно – когда они встретились в электричке, он сразу взял ее за руку, встал и послушно пошел с ней, ей даже не потребовалось ничего говорить. Словно было предрешено, что выбор падет на него. Молниеносное озарение, как при рождении ребенка, когда женщина сразу понимает, что он принадлежит ей. Она заполучила ученика, которого искала, и ребенка, которого ей не суждено было иметь. Она положила руку ему на лоб, убедилась, что температура спала, а затем посчитала пульс. Все нормально. Она подобрала правильную дозу морфия. кабинет имел на полу толстое белое ковровое покрытие, которое всегда казалось ей страшным и негигиеничным, но в то же время приятным для ног. Теперь оно еще и пригодится для ее целей. Она принялась разрезать пенопласт острым разделочным ножом и накрепко приклеивать куски толстым слоем клея для пола. От сильного запаха у нее довольно быстро закружилась голова, и пришлось открыть выходящее на улицу окно. Оно было с тройным стеклом и с внешней стороны имело еще дополнительное звуконепроницаемое стекло. Случайность обернулась другом.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Плача, она склоняется над ним. Он не издает ни звука, просто лежит и неотрывно смотрит на нее. Его глаза ничего не выражают, но они двигаются и моргают. Дыхание учащенное, из горла доносятся хрипы.

Она ощущает головокружение и тяжесть во всем теле.

Словно в тумане, она встает, сходит с мостков и притаскивает с берега реки большой камень. Когда она идет с камнем обратно, перед глазами у нее все плывет.

От удара камнем по голове раздается такой звук, будто кто-то раздавил ногой яблоко.

– Это не я, – говорит она, опуская его тело в воду. – Теперь давай, плыви…

Грисслинге

София Цеттерлунд снимает газетную вырезку, аккуратно складывает ее и сует в карман.

Это не я, думает она.

Это ты.

Она открывает холодильник и констатирует, что он, как всегда, заполнен молоком. Все как обычно, как положено. Ей известно, что Он обычно пьет по два литра в день. Молоко очищает.

Она помнит, как Он вылил ей на голову целый пакет молока, когда она отказывалась ехать на хутор. Молоко стекало с головы по телу и на пол, но она все равно поехала с Ним, а потом впервые встретилась с Мартином.

Течь должны были слезы, думает она, закрывая холодильник.

Вдруг до нее доносится жужжащий звук, но не из холодильника, а из ее кармана. Телефон.

Пусть себе звонит.

Она знает, что скоро они там, внизу, все закончат, и ей надо торопиться, чтобы успеть, но она все-таки тихонько поднимается обратно к себе в комнату. Надо убедиться, что там нет ничего, что бы ей хотелось сохранить, о чем она потом будет жалеть.

Бродяга, думает она, решая спасти маленькую собачку из кроличьего меха.

Собачка не сделала ей ничего плохого, напротив, в течение многих лет она утешала ее, выслушивала ее мысли.

Нет, оставлять ее нельзя.

Она забирает собачку с кровати. На мгновение задумывается, не взять ли фотоальбом, но нет, его надо уничтожить. Это фотографии Виктории, не ее. С этой минуты она будет только Софией, даже если в будущем ей всегда придется делить свою жизнь с кем-то другим.

Перед тем как опять спуститься по лестнице, она заходит в спальню родителей. Как и в гостиной, здесь ничего не изменилось. На месте даже коричневое покрывало в цветочек, хоть оно и стало чуть более потертым и выцветшим, чем ей помнилось. В холле она останавливается и прислушивается. По доносящемуся из бани бормотанию она заключает, что они достигли фазы примирения. Снова взглянув на часы, она понимает, что на этот раз происходит одна из марафонских посиделок.

Она возвращается вниз, в гостиную, и слышит, как в подвале что-то громыхает и кто-то выходит из бани.

Каждая банная сессия всегда обладала собственной внутренней драматургией, следовавшей заданной схеме.