ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мы все любим его, но любим, путая с его героями, как что-то невероятное, сказочное — балы, кареты, шпаги, кружева. Но, если приблизим взгляд, увидим иное, странно знакомое — командировки, фотосесси... Дюма Максим Чертанов Глава первая ТАИНСТВЕННАЯ БАБУШКА В красной рубашке, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне. Она лежала вместе с другими Здесь, в ящике скользком, на самом дне. Николай Гумилев Мы говорим о нем: «взял от жизни все, что мог, выпил до дна чашу наслаждений, популярности… умел радоваться жизни, побывал на баррикадах, бился на дуэлях, судился, фрахтовал суда, назначал пенсии из своего кармана, любил, чревоугодничал, танцевал, заработал десять миллионов и промотал двадцать, а умер тихо, во сне, как ребенок…» [1] ; мы цитируем его, когда произносим политические речи и комментируем футбол, мы любим его — любим как что-то невероятное, сказочно-былинное, видим, путая его самого с его героями, сквозь дымку веков — балы, кареты, шпаги, кружева; но если приблизим взгляд, увидим иное, странно знакомое: работа, поезда, командировки, фотосессии, «офисный планктон», больная мама, алименты, суды, идти/не идти на согласованный/ несогласованный митинг, блоги, краудфандинг, маркетинг… Попробуем приблизиться, представить, что он здесь, сейчас, среди нас ходит, дышит, пишет? Да, большинство историков считают такой метод недопустимым, но сам Дюма и его кумир Жюль Мишле им порой не брезговали; так попытаемся же увидеть не чужого и далекого, а своего, родного — недаром наши самые преданные поклонники писателя зовут его просто: Сан Саныч. Отца он знал недолго, поднимала их с сестрой одна мать, которой помогали родители: бабушку он не помнил, деда, Клода Лабуре (1743–1809), вспоминал «с трубкой во рту и торжественной походкой, которую тот приобрел, служа метрдотелем» [2] ; дед обожал бильярд и домино, играть ходил к соседям, а потом за ним приходила умная собака и уводила

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Сказать по правде, я думаю об отце лишь после того, как подумаю о вас…» Слепой от любви, Оливье продолжает считать, что противен ей, уезжает, но узнает, что она арестована, и, примчавшись в Нант, добивается свидания в тюрьме. Эпизод обнаруживает у начинающего автора отличное чувство сцены. «Все еще ослепленный внезапным переходом от света к темноте, Оливье протянул руки, как человек, идущий во сне, пытаясь произнести имя Бланш, которое его губы не могли выговорить, не в силах ничего разглядеть в окружившем его мраке. Он услышал полузадушенный вскрик. Девушка кинулась к нему в руки и прижалась; она узнала его сразу, потому что ее глаза уже привыкли к темноте. Она бросилась в его объятия, потому что страх заставил ее забыть свой возраст и пол; она думала только о жизни и смерти. Она цеплялась за него, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за скалу, с невнятными рыданиями, и ее тело в его руках конвульсивно дергалось.

— Ой! О-о! Вы не бросили меня! — смогла она выговорить в конце концов. — Вы пришли — вы приехали — вы не бросите меня, вы заберете меня, вы не бросите меня здесь!

— Я бы ценой своей жизни увез вас немедленно, но…

— Ой, пожалуйста, пожалуйста, гляньте же вокруг, эти стены мокрые, с них течет, солома грязная! Вы же генерал, вы все можете…»

Но единственное, что он может — жениться на ней и просить помилования жене революционного генерала; священник в тюрьме их венчает, Оливье мчится в Париж к Робеспьеру (диктатору), и тот дарует милость. Оливье спешит в Нант. Но поздно. «В эту самую минуту палач, держа в руке голову девочки с длинными светлыми волосами, показывал зрителям омерзительный спектакль; испуганная толпа отворачивалась, потому что казалось, будто голова истекает реками крови! Вдруг в толпе притихших людей раздался бешеный вопль, в котором, казалось, сконцентрировались все человеческие силы. Оливье увидел в сжатых зубах головы розу, которую он подарил молодой вандейке».

Какая необузданная фантазия! Но рассказ основан на фактах. Революционный генерал Марсо пытался спасти вандейскую аристократку Анжелику де Мелье, но она была гильотинирована в 1794 году, а в Нанте в то же время свирепствовал садист — комиссар Каррье. Александр прочел то и другое в книге историка Матье де Вильнава и соединил. Читатель, желающий изучать творчество Дюма, обязан прочесть этот рассказ: он великолепен в своей беспощадной сухости, которая делает финал не мелодраматическим, а трагическим, и показывает, что литературная судьба Александра Дюма могла быть иной, чем стала: менее громкой, быть может, но более чтимой критиками. Но по большому счету он никогда и не сворачивал с обозначенной «Бланш» дороги.