ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

С улицы донесся шум подкатившей к дому машины Кэрол.

Часом позже, когда они лежали в постели, зазвонил телефон. Он выругался, но не встал и не взял трубку. Телефон продолжал звонить.

— Может, что-нибудь важное, — сказала она, садясь на кровати. — А вдруг это моя няня? Она знает этот номер.

— Это жена, — сказал Карлайл. — Можешь не сомневаться. С ума сходит баба. Скоро совсем рехнется. Я не возьму трубку.

— Ладно, мне все равно пора ехать, — сказала Кэрол. — Милый, мне так хорошо с тобой было. — Она погладила его по щеке.

К середине первой четверти учебного года миссис Уэбстер проработала у него уже почти шесть недель. За это время жизнь его претерпела немало перемен; он, например, начал привыкать к мысли о том, что Айлин уехала, причем уехала, как он теперь понимал, навсегда, и уже не питал иллюзий, что все поправится. Лишь в поздние ночные часы — ночью Кэрол с ним не было — он мучился сознанием того, что не может избавиться от своей любви к Айлин и все еще горюет по поводу случившегося. Но в целом его жизнь, как и жизнь детей, текла беспечально; благодаря заботам миссис Уэбстер, они прямо-таки расцветали. По заведенному в последнее время порядку, она готовила обед и к приходу Карлайла из школы доставала его из духовки горячим. Уже при входе в дом он вдыхал аппетитные запахи, доносившиеся из кухни, и видел, как дети в столовой помогали миссис Уэбстер накрывать на стол.

Время от времени он спрашивал миссис Уэбстер, согласна ли она поработать у него дополнительно в субботу. Она соглашалась, но только не с утра. Утренние часы по субботам ей нужны самой, да и о мистере Уэбстере позаботиться надо, объясняла она.

Когда выпадали такие субботы, Кэрол оставляла своего Доджа на попечение миссис Уэбстер, и они уезжали обедать в какой-нибудь загородный ресторан. Ему казалось, что он заново начинает жить. Хотя от Айлин не было ни звонков, ни писем уже в течение шести недель, он понял неожиданно для себя, что больше не испытывает ни гнева, ни горечи, вспоминая ее.

В школе они почти уже прошли искусство средневековья — осталась только готика. Курс Возрождения начинался еще не скоро, во всяком случае после рождественских каникул. В это самое время Карлайл заболел. Под утро заложило грудь и разболелась голова. Руки и ноги сделались ватными. Когда он двигался, начинала кружиться голова. Проснувшись в воскресенье в таком состоянии, он подумал, что надо бы позвонить миссис Уэбстер, попросить ее приехать и увезти куда-нибудь детей. Малыши вели себя хорошо, приносили ему сок и содовую воду. Но он не мог за ними присматривать. К утру следующего дня он так расхворался, что ему хватило сил лишь на то, чтобы добраться до телефона и сообщить начальству, что заболел.