ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Виски больше не было, оставалось совсем немного белого вина, которое, помнишь, все с таким удовольствием пили. Должно быть, было уже около часу ночи, потому что Митчел сказал что-то вроде: «На гигантских крыльях если лететь, до закрытья винных можно успеть!» Ты ведь знаешь, Ральф, как артистически он умел разыгрывать всякие штуки: идти не сходя с места, строить всякие смешные гримасы, словно мим, помнишь? Очень здорово у него получалось. И остроумно. Во всяком случае, так тогда казалось. И надо добавить, он был в тот вечер ужасно пьян. Я тоже, между прочим. Это был какой-то порыв, Ральф, какой-то импульс. Не знаю, как это произошло, почему я это сделала — не спрашивай, все равно не смогу ответить. Только, когда он сказал: «Бежим?», я сразу согласилась. Мы прошли черным ходом туда, где стояла машина. Выбежали прямо в чем были, даже пальто не взяли с вешалки, думали, ведь всего на несколько минут. Не знаю, что

мы

думали, я думала именно так. Не знаю,

почему

я с ним пошла, Ральф. Просто подчинилась порыву. Вот все, что я могу сказать. Это был дурной порыв. — Мариан помолчала. — Я сама виновата в этом. Прости меня, Ральф, я жалею о том, что случилось. И я хорошо понимаю, что этого не следовало делать.

— О господи, — вырвалось у него, — да в тебе всегда это было. — И вдруг почувствовал, что в этих словах кроется некая новая глубочайшая истина.

В мозгу его буквально роились страшные обвинения. Ральф пытался сосредоточиться на чем-то одном. Он взглянул на свои руки, и они показались ему мертвыми, лишенными жизни. Так уже было когда-то: совершенно безжизненными показались ему его руки, когда он увидел Мариан на балконе каситы в Гвадалахаре. Он взял со стола красный карандаш, которым ставил отметки, и тут же положил его обратно.

— Я тебя слушаю, — сказал он.

— Слушаешь? Что? — спросила Мариан. — Ты ругаешься и огорчаешься, Ральф, а, право же, не из-за чего. Не из-за чего, родной, поверь мне.

Ничего больше не было.

— Продолжай, — сказал он.

—

Что

с нами такое, господи, — сказала Мариан. — Как это все началось? Ты можешь мне объяснить? Потому что я не могу взять в толк, как это началось.

Он сказал:

— Мариан, продолжай.

— Это

все,

Ральф, — ответила она. — Я уже говорила. Мы поехали на машине. Разговаривали. Он меня поцеловал. До сих пор не могу понять, как это нас не было три часа или сколько ты там сказал.

— Скажи мне, Мариан, — снова заговорил он, чувствуя, что произошло гораздо больше того, что она ему рассказала, и что он всегда это знал. Внутри у него все противно дрожало. Он сказал: — Нет. Если не хочешь, не рассказывай. В самом деле, думаю, лучше мне не настаивать. — И мельком подумал: если бы только он не был женат, он сегодня был бы где-нибудь в другом месте и занимался бы чем-нибудь другим. И в этом другом месте было бы очень тихо.