ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он подумал: интересно, она чувствует, что я за ней наблюдаю?

Он убрал гладильную доску в специальную нишу на веранде и снова сел, а когда Мариан вернулась в кухню, спросил:

— Ну а еще что произошло у тебя с Митчелом Андерсоном в тот вечер?

— Да ничего. Я уже совсем о другом думаю.

— О чем другом?

— О детях. Хочу купить Дороти платье к пасхе. О завтрашнем занятии: подумала, в случае чего — прочту стихи Рембо, — она вдруг засмеялась, — рифма плохая, да я и не собиралась рифмовать, правда, Ральф, и правда, ничего больше не произошло. И мне очень жаль, что я вообще заговорила об этом.

— Ладно, — сказал он.

Он встал, прислонился спиной к стене возле холодильника и смотрел, как она отмеряет ложкой сахар, насыпает в чашки и растирает сахар с ромом. На плите закипала вода.

— Слушай, девочка, — сказал он, — мы ведь уже начали этот разговор, и все это

действительно

случилось четыре года назад, и я вовсе не вижу причины, почему бы нам

не поговорить

об этом, если нам так

хочется.

Как ты думаешь?

— Да и говорить-то не о чем, — сказала она.

— Но я хотел бы знать.

— Что знать?

— Ну, как он себя вел с тобой после поцелуя. Мы же взрослые люди, и с Андерсонами не встречались уже

целую вечность,

может, и вообще никогда больше не встретимся, и произошло это

сто лет

тому назад, так почему же нам не говорить об этом? — Он сам удивился своей рассудительности и убедительному тону. Снова сел, стал рассматривать скатерть на столе. Потом сказал: — Ну?

— Ну, — сказала она с лукавой усмешкой и по-девичьи откинула голову немного назад и вбок, вспоминая. — Нет, Ральф, правда… Давай лучше не будем. Мне не хочется.

— Ради бога, Мариан! Я хочу знать! — сказал он и вдруг сам понял, что действительно хочет.

Она выключила газ под чайником и оперлась рукой на высокий табурет. Потом снова забралась на него, зацепила каблуки туфель за нижнюю перекладину. Сидела, наклонившись вперед, сложив на коленях руки. Грудь упруго натягивала тонкую ткань блузки, рвалась наружу. Пальцы одной руки теребили ниточку на юбке. Наконец Мариан подняла глаза.

— Помнишь, Эмили Андерсон отправилась домой вместе с семейством Битти, а Митчел почему-то задержался. Впрочем, начать надо с того, что он в тот вечер казался расстроенным, не похожим на себя. Не знаю, может, у них с Эмили не все ладилось, только, видно, что-то выбило его из колеи. Оставались ты, я, Франклины и он — Митчел Андерсон. Все были чуточку пьяны. Не помню, как это вышло, только почему-то мы с Митчелом оказались на минуточку одни в кухне. Виски больше не было, оставалось совсем немного белого вина, которое, помнишь, все с таким удовольствием пили.