ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вспомнил, как однажды увидел — на обочине сидит человек, это было в Аркате, — сидит на обочине старик, давно не бритый, на голове шерстяная вязаная шапка, руки свесил между колен, просто сидит и руки свесил между колен. Тут Ральф подумал: Мариан! Дороти! Роберт! Невозможно. Невыносимо. Попробовал представить себе, как все это будет выглядеть лет через двадцать. Но ничего не смог представить. И вдруг представил себе, как выхватывает из рук ученика записку, которая ходит по классу:

«А почему бы нам не попробовать?»

Потом он больше уже не мог думать. Потом ему все стало глубочайшим образом безразлично. Потом он подумал о Мариан. О Мариан, какой он видел ее всего час или два назад. С лицом сморщенным, залитым слезами. Потом —

Мариан на полу, с окровавленным ртом: «За что ты меня ударил?»

Потом Мариан, расстегивающую пояс! Мариан, всю выгнувшуюся назад! Мариан, кричащую в экстазе: ну же, ну, НУ!

— Этот стакан за мой счет, хорошо, мистер Уайман? Я угощаю. — Он снял ногу с перекладины, кивнул, как бы подтверждая сказанное, и полез под белый фартук, в карман брюк.

— Вот, — пробормотал Ральф. — Вот у меня есть, вот тут. — И он вытащил какую-то мелочь, стал рассматривать монетки на ладони. Двадцать пять центов, пятак, две монетки по десять центов, две монетки по центу. Он тщательно их сосчитал, словно расшифровывая очень важный код. Положил на стойку двадцать пять центов и поднялся, заталкивая мелочь обратно в карман. Черный человек по-прежнему склонялся над проигрывателем, ладони с растопыренными пальцами — на прозрачной крышке.

На улице Ральф в нерешительности повернул сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь привести в порядок мысли. Сердце колотилось, словно после долгого бега. За спиной у него открылась дверь, из бара вышли мужчина и женщина. Он шагнул в сторону, пропуская их, они сели в машину, машина стояла у обочины, и Ральф заметил, как женщина, усаживаясь, тряхнула волосами: ничего ужаснее этого жеста он в жизни своей не видал.

Он дошел до конца квартала, пересек улицу и прошел еще целый квартал, прежде чем решил направиться прочь от центра. Шел торопливо, засунув сжатые в кулаки руки глубоко в карманы штанов, гулко стуча каблуками по тротуару. Глаза его часто моргали, время от времени он встряхивал головой. Думал: не может быть, что я живу в этом городе, в этом районе. Надо бы сесть где-нибудь, тихонько посидеть и подумать обо всем. Но он понимал, что не в силах сейчас сидеть тихонько и думать ни о чем не в силах. Вспомнил, как однажды увидел — на обочине сидит человек, это было в Аркате, — сидит на обочине старик, давно не бритый, на голове шерстяная вязаная шапка, руки свесил между колен, просто сидит и руки свесил между колен. Тут Ральф подумал: Мариан! Дороти! Роберт! Невозможно. Невыносимо.