ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказы американского писателя Реймонда Карвера с первого взгляда кажутся посвященными сугубо бытовой тематике, но на самом деле вскрывают серьезные социальные проблемы, отмечены глубоким психологизм... Собор Раймонд Карвер «Одноэтажная Америка» — сегодня Карвер рассказывает, что с юности завел привычку выписывать на карточки фразы, которые его поразили в книгах классиков, или суждения мастеров о том, что такое литература. Карточки он прикреплял кнопками над рабочим столом; слова были все время перед глазами и быстро запоминались, но своей экспозиции он не менял, просто добавлял новые ряды. Ему хотелось, чтобы учителя всегда находились рядом. Кроме того, было интересно проверить по этому своеобразному камертону: что с годами перестало выглядеть непререкаемой истиной и безупречным образцом, а что сохранило значение непреходяще важного художественного принципа. Карточка не убиралась, пока Карвер продолжал принимать записанное на ней высказывание безоговорочно. Некоторые из них провисели у него по многу лет. Больше всего таких выписок было из Чехова, из его рассказов и писем. Когда Карвера спрашивают об испытанных им творческих влияниях, он называет немало имен; все они либо американские, либо русские. Молодой Хемингуэй, создатель Ника Адамса и книги «В наше время», Фланнери О’Коннор, Апдайк как новеллист, Чивер, Джон Гарднер — у него Карвер когда-то занимался в студии начинающих прозаиков при колледже в Калифорнии. И тут же Толстой: «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник». И перечитанный множество раз Бабель, особенно его рассказ «Гюи де Мопассан» с этим удивительным афоризмом: «Никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя». А в последние годы еще и Достоевский. Работая над сценарием биографического фильма о русском писателе, Карвер надолго погрузился в его мир, и впечатление оказалось настолько сильным, что сдела

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Попробовал представить себе, как все это будет выглядеть лет через двадцать. Но ничего не смог представить. И вдруг представил себе, как выхватывает из рук ученика записку, которая ходит по классу:

«А почему бы нам не попробовать?»

Потом он больше уже не мог думать. Потом ему все стало глубочайшим образом безразлично. Потом он подумал о Мариан. О Мариан, какой он видел ее всего час или два назад. С лицом сморщенным, залитым слезами. Потом —

Мариан на полу, с окровавленным ртом: «За что ты меня ударил?»

Потом Мариан, расстегивающую пояс! Мариан, всю выгнувшуюся назад! Мариан, кричащую в экстазе: ну же, ну, НУ!

Он остановился. Кажется, его сейчас вырвет. Отошел к краю тротуара. Несколько раз сглотнул. Поднял голову и посмотрел на машину, набитую вопящими подростками: проезжая мимо, ребята посигналили ему, гудок у машины был особый, музыкальный. Ральф подумал: где-то за тонкой оболочкой нашей жизни бьется, рвется к нам великое зло. И нужна лишь узенькая щелочка, небольшое отверстие, чуть приоткрытый вход.

Он пришел на Вторую улицу, в ту часть города, которую называли «Двуулок». Она начиналась здесь, в Шелтоне, под фонарем у последнего доходного дома и спускалась к пирсу. Пройдешь три-четыре квартала, и можно увидеть привязанные к причалу рыбачьи лодки. Он когда-то уже забирался сюда, лет шесть тому назад, приходил в букинистический магазин покопаться в старых книгах, которыми завалены были пыльные полки. Напротив, через улицу, он увидел винную лавку. Внутри, за стеклянной дверью, какой-то человек просматривал газету.

Когда Ральф открывал дверь, жестяно звякнул колокольчик. Ральф чуть не разрыдался, так растрогал его этот звук. Купил сигареты, вышел и снова пошел вдоль улицы, заглядывая в витрины. Кое-где к стеклу были липкой лентой прикреплены объявления: танцы; бродячий цирк Шрайна — это осталось еще с прошлого лета; предвыборная афиша: «ФРЕДА УОЛТЕРСА — В ГОРОДСКОЙ СОВЕТ!» В одной витрине беспорядочно громоздились раковины и соединительные муфты для канализационных труб, и у него при виде их опять навернулись слезы на глаза. Гимнастический зал Вика Тэнни был погружен во мрак. Только между неплотно задернутыми шторами в огромном окне пробивался луч света. Ральф слышал плеск воды в бассейне и веселые голоса, приглушенные стеклом дверей и окон. Теперь на улице стало светлее — витрины кафе и баров по ту и другую сторону были ярко освещены. Стало больше прохожих — люди шли группками по трое-четверо, но попадались и одиночки, то мужчина, а то и женщина в ярких модных брючках торопливо бежала мимо. Ральф остановился перед окном кафе. В ярком свете лампы несколько негров играли в бильярд. Долго смотрел, как они гоняют шары, как поднимается к лампе над бильярдом табачный дым и плавает над головами игроков.