ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Эти двое ни при каких обстоятельствах не стали бы друзьями. Они встречаются, когда обоих ожидает расстрел. В тюрьме. В блокадном Ленинграде. В 1942 году.Один — задумчивый, не очень храбрый, немного... Тимур Бекмамбетов представляет Книга, которую вы держите в руках, мне особенно дорога. Ее автор — замечательный американский сценарист и писатель Дэвид Бениофф, известный российскому зрителю лишь как автор легендарных блокбастеров «Троя» и «Люди Икс». Мы встретились несколько лет назад в ресторане старинного по лос-анжелесским меркам отеля «Шато Мармон» после того, как я за одну ночь, взахлеб, прочитал рукопись еще ненапечатанной тогда книги. Влюбившись в героев романа о блокадном Ленинграде, я расчитывал получить права на его экранизацию, но, увы, автор мне отказал. «Это история моей семьи, — сказал он, — и надеюсь, когда-нибудь, когда освобожусь от монстров и суперменов, я сниму фильм о том, что меня действительно волнует…» Многие из наших дедушек и бабушек прошли через испытание той страшной войной, но не многим из них посчастливилось иметь такого талантливого и любящего внука, как Дэвид. «Город» — книга о молодых и для молодых. Для сегодняшних молодых, которые сутками пропадают в Интернете и ни дня не могут прожить без мобильного телефона, которые любят 3D-кинофильмы и, к сожалению, мало что знают уже о Великой Отечественной войне. Главные герои «Города» тоже молоды: семнадцатилетний Лев Бенёв, сын репрессированного поэта, и двадцатилетний красавец балагур Николай, одаренный студент филологического факультета, мечтающий о литературной славе. Нелепая случайность сводит героев в Ленинграде в первую блокадную зиму 1942 года. Вместе им суждено прожить странную и страшную неделю, которая определит их судьбы. Здесь нет налета пафоса, нет запланированного героизма, но есть искренняя авторская симпатия к героям — героям, которые спорят и подшучивают друг над другом даже в не

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Гришка встал на колени и расстегнул ему кобуру.

— «Вальтер ППК». Я же говорил.

Мы перекатили немца на спину. Бледное лицо его было все исцарапано об асфальт, но ссадины бескровные, как и кожа. У мертвых синяков не бывает. По лицу никак не скажешь — боялся ли он, когда умирал, злился ли? Или со всем смирился? В этом лице уже не было ни характера, ни жизни — труп и труп, и родился трупом.

Олежа стянул с него черные кожаные перчатки, а Вера размотала шарф и сняла очки-консервы. На лодыжке у летчика я нашел ножны и вытащил отлично сбалансированный нож с серебряной гардой и лезвием в пятнадцать сантиметров. Гравировку при луне прочесть не смог. Нож я вложил обратно в ножны, а их пристегнул к своей лодыжке — и впервые за много месяцев ощутил себя настоящим бойцом.

Тем временем Олежа вытащил у трупа бумажник и, ухмыляясь, сосчитал рейхсмарки. Вера забрала себе хронометр вдвое больше обычных наручных часов: немец носил его поверх рукава летной куртки. Гришка нашел складной бинокль в кожаном чехле, две запасные обоймы к «вальтеру» и тонкую изогнутую фляжку. Отвинтил колпачок, понюхал и передал мне:

— Коньяк?

Я отхлебнул и кивнул:

— Коньяк.

— Когда ты успел коньяк попробовать? — спросила Вера.

— Пришлось.

— Когда?

— Дайте сюда, — сказал Олежа, и фляжка пошла по кругу. Мы вчетвером сидели на корточках вокруг с неба свалившегося летчика, отхлебывая по глотку — может, коньяк, может, бренди, может, арманьяк. Разницы мы не понимали. Что бы там ни было, в животе от него теплело.

Вера не сводила глаз с лица немца. Смотрела без жалости, без страха. В ее глазах читались только любопытство и презрение: оккупант прилетел бросать свои бомбы на наш город, а вместо них рухнул сам. Сбили его не мы, но мы все равно торжествовали. Никому из Дома Кирова раньше не попадался труп врага. Утром про нас только и будет разговоров.

— Как, по-твоему, он умер? — спросила Вера. Его тело не уродовали пулевые отверстия, ни кожа куртки, ни волосы не были опалены — вообще ничего не видно. Кожа слишком белая, у живых такой не бывает, но кровь ниоткуда не текла.

— Замерз, — ответил я.

Веско так ответил, потому что знал, что так оно и было, хоть и доказать нечем. Летчик выбросился с высоты нескольких тысяч метров над ночным Ленинградом. Даже у земли мороз такой, что костюмчик его бы не спас, что говорить про заоблачные выси, где тепло только в кабине.

Гришка поднял фляжку и торжественно провозгласил тост:

— За мороз.

Коньяк опять пошел по кругу. До меня он в этот раз не добрался. Шум мотора мы бы услышали за два квартала. Город в комендантский час был тих, как сама луна, только мы слишком увлеклись трофейной выпивкой. Мы сообразили, что нам светит лишь когда «газик» свернул на Воинова. По асфальту застучали цепями тяжелые колеса, а в нас уперлись лучи фар.