А потом возвращайся к своим коктейлям перед очередным важным совещанием.
– Много ты знаешь, – сказала Луиза.
Санборн повесил голову. Потом достал кошелек и вынул оттуда отцовскую кредитную карточку. Начал перегибать ее – туда-сюда, туда-сюда, пока она наконец не надломилась, и тогда Санборн разорвал ее надвое. И бросил половинки в пустые консервные банки.
– Много, – сказал он.
Генри подумал о своем отце. Об отце, который наконец вышел из дома, несмотря на то что за его стенами была Беда. Потому что за его стенами была Беда. Об отце, в чьих волосах появилась седина, которую он старается скрыть, и чьи руки уже не такие сильные, какими Генри их помнит. Но он вышел из дома, чтобы найти своего сына. И Генри переполнила такая любовь, что его сердце заныло сильнее, чем ребра.
Потом он посмотрел на Санборна и увидел, что Санборн смотрит, как Генри думает о своем отце.
Они закончили обед в молчании.
Согнав с горы туман, ветер сразу принялся ее сушить, и, когда они упаковали обратно в рюкзаки все, что не смогли доесть, – а именно несколько сардинок, – на склонах внизу были видны лишь редкие клочья тумана, которые цеплялись за темные купы деревьев, изо всех сил стараясь продлить свое мокрое существование. А небо наверху блестело, как стеклянное, – казалось, что если подняться на самый высокий пик, то и вправду можно со скрипом потереть пальцами его чистую и ровную поверхность.
И они поспешили туда, чтобы это проверить, хотя после каждого особенно крутого участка Луиза огладывалась на Генри, так что он наконец даже сказал ей: «Сегодня я еще умирать не собираюсь». И она улыбнулась и зашагала дальше, и Генри тоже улыбнулся, сдерживая свое… Счастье. Он вдруг понял, что это оно. Счастье. Он поднимался на гору, чувствуя одновременно боль и Счастье.
Счастье, которого не мог задушить и самый крутой подъем.
Счастье даже без Франклина.
Счастье быть на Катадине.
Счастье, которым он едва не захлебнулся, когда они на подгибающихся ногах наконец одолели последний, короткий, но самый трудный отрезок пути, вышли на пик и огляделись.
Вокруг них тянулись волнистые хребты Катадина, а ветер, которому здесь ничто не мешало, накинулся на них с такой силой, что им пришлось слегка присесть. Вдалеке, насколько хватал глаз, простирался штат Мэн – он демонстрировал все оттенки зеленого, какие только способна воспринять человеческая сетчатка, а на горизонте становился блекло-голубым и сливался с небом.
А под ними! Под ними гора скатывалась вниз почти вертикальными скалистыми уступами, переходя в тени, а потом в сосны – неужели вон там еще осталась полоска снега и льда, уцелевшая с зимней поры? – и наконец в крошечное озерцо Чимни, похожее на круглую синюю сцену, для которой все остальное служило лишь гигантскими декорациями.






