ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С каждым днем моя жизнь становится все страшнее и страшнее…Наш крохотный отряд совершает вылазки в мертвый город, где мы ищем еду и боеприпасы, убиваем садистов-людоедов и освобождаем их пленников. Пустошь Джен Александер Jen Alexander The wasteland © Jen Alexander, 2014 © Школа перевода В. Баканова, 2015 © Издание на русском языке AST Publishers, 2015 * * * Глава первая Август Я чувствую землистый запах надвигающейся грозы. Он пропитывает соседние здания, сочится сквозь разбитые окна, крошащийся кирпич и покореженный металл, смешивается с вонью, которой несет от сгоревшего музыкального магазина в двух кварталах отсюда. На прошлой неделе мы совершили набег на сувенирную лавочку через дорогу от того места. Тела четырех ютившихся в магазине людей все еще лежат внутри посреди поломанных дисков и обгорелых инструментов. Воздух сегодня сырой – прямо чувствую, как моя кожа впитывает влагу. Но я не поверю, что пойдет дождь, пока своими глазами не увижу первые капли. Солнце жарит немилосердно. В последний раз, когда я решила, что пойдет дождь, и расставила на крыше пустые бутылки, земля оставалась сухой еще почти две недели. Сидя на крыше тюрьмы, где мы поселились два месяца назад, я стараюсь не думать о тех злосчастных тринадцати днях. Полуденное солнце поджаривает мои голые плечи. Пот течет в глаза и капает на бинокль, отчего тот становится скользким. Я не хочу здесь быть. Час назад, когда я проснулась, голова так болела от голода и жажды, что хотелось одного – перевернуться на другой бок и вновь забыться сном. Но что-то заставило меня встать с постели – наверное, голод или инстинкт самосохранения. Возможно, и то, и другое. Со сном придется подождать. На другой стороне улицы возвышается величественное здание в готическом стиле. С крыши свешиваются горгульи, бронзовые статуи охраняют вход. Когда-то там заседал суд. Красивое здание, особенно по меркам мира, который пал ниц и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вместо этого я откусываю кусок черствого батончика и пялюсь, как идиотка, в пустое пространство между Итаном и Джереми.

– Спасибо, что не послушались. Еще и не признались честно. Так и тянет вышвырнуть вас обоих из клана.

Джереми подмигивает. Выглядит это настолько неестественно, что по телу пробегает холодок. Он пинает пяткой дверную раму и выходит из музея.

– Скоро вернусь, – бросает он на ходу. – Нам с Эйприл еще нужно перенести из тюрьмы оставшиеся вещи.

– По-хорошему надо бы правда от вас избавиться, – говорю я.

– Не сердись, Оли…

– Не называй меня так! – обрываю я Итана, глядя вслед уходящему Джереми.

Сердце бешено колотится. Хотя Итан не успел договорить, я знаю, что он хотел назвать меня Оливией. Именем из моего кошмара. Но почему?..

– Никогда не называй меня так, – повторяю я. – Это против правил.

В нашем клане всего два правила: «Никогда не бросай другого в беде» и «Никогда не выходи из роли». До этой минуты я считала, что второе правило запрещает рассказывать о жизни до Пустоши: зачем вспоминать о том, чего нельзя изменить?

Теперь я не уверена, что оно значит.

– Правила затем и нужны, чтобы их иногда нарушать, – отвечает Итан. – И потом, мы чуть тебя не потеряли. Кто знает, что бы тогда было?

Левый уголок его губ приподнимается. Он смотрит на Эйприл, которая стоит перед главным музейным экспонатом – огромной статуей богини – и укладывает вещи в рюкзак.

– Это Эйприл предложила спрятаться здесь, да? – спрашиваю я.

– Как ты догадалась?

Я тоже перевожу взгляд на Эйприл. Ее голова опущена, длинные рыжие волосы падают на лицо. Она бросает в рюкзак бутылку с водой и застегивает молнию. Потом поднимает на нас глаза, с улыбкой машет Итану рукой и, наконец, выскальзывает в боковую дверь.

– Ох, даже не знаю… Она уговаривала нас перебраться сюда с тех пор, как вступила в клан. Может, это навело меня на такую мысль?

На самом деле мне совершенно все равно, где прятаться, – по крайней мере сейчас. Я хочу расспросить Итана, когда его ранили. Выяснить, что произошло с тех пор, как я потеряла сознание. А еще я хочу, чтобы мои мысли, слова и поступки пришли наконец в соответствие.

Я закрываю глаза. На миг мне чудится, будто я не в заросшем плесенью хранилище полуразрушенного музея, что я вообще не в своем мире, а вне его – наблюдаю за происходящим из белой десятиугольной комнаты.

В каждом углу в потолок вделана бледно-голубая лампа, и все эти лампы светят прямо на меня, словно прожекторы. Единственный предмет мебели – прозрачное кресло, оплетенное белыми трубками и похожее на накрененную чашку с широкими краями. Стены полностью закрыты огромными дисплеями.

На переднем экране я вижу лицо и фигуру Итана. Два года назад мы жили в кинотеатре на дальнем конце города. Проектор заело, и на экране все время шло одно и то же кино.