ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С каждым днем моя жизнь становится все страшнее и страшнее…Наш крохотный отряд совершает вылазки в мертвый город, где мы ищем еду и боеприпасы, убиваем садистов-людоедов и освобождаем их пленников. Пустошь Джен Александер Jen Alexander The wasteland © Jen Alexander, 2014 © Школа перевода В. Баканова, 2015 © Издание на русском языке AST Publishers, 2015 * * * Глава первая Август Я чувствую землистый запах надвигающейся грозы. Он пропитывает соседние здания, сочится сквозь разбитые окна, крошащийся кирпич и покореженный металл, смешивается с вонью, которой несет от сгоревшего музыкального магазина в двух кварталах отсюда. На прошлой неделе мы совершили набег на сувенирную лавочку через дорогу от того места. Тела четырех ютившихся в магазине людей все еще лежат внутри посреди поломанных дисков и обгорелых инструментов. Воздух сегодня сырой – прямо чувствую, как моя кожа впитывает влагу. Но я не поверю, что пойдет дождь, пока своими глазами не увижу первые капли. Солнце жарит немилосердно. В последний раз, когда я решила, что пойдет дождь, и расставила на крыше пустые бутылки, земля оставалась сухой еще почти две недели. Сидя на крыше тюрьмы, где мы поселились два месяца назад, я стараюсь не думать о тех злосчастных тринадцати днях. Полуденное солнце поджаривает мои голые плечи. Пот течет в глаза и капает на бинокль, отчего тот становится скользким. Я не хочу здесь быть. Час назад, когда я проснулась, голова так болела от голода и жажды, что хотелось одного – перевернуться на другой бок и вновь забыться сном. Но что-то заставило меня встать с постели – наверное, голод или инстинкт самосохранения. Возможно, и то, и другое. Со сном придется подождать. На другой стороне улицы возвышается величественное здание в готическом стиле. С крыши свешиваются горгульи, бронзовые статуи охраняют вход. Когда-то там заседал суд. Красивое здание, особенно по меркам мира, который пал ниц и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Однако голова у меня раскалывается, и боль медленно растекается по всему телу, словно яд.

– Вот, – говорит Итан, и на веки мне ложится теплая мокрая тряпка. – Так лучше?

Нет. Ни капельки. Какое уж тут лучше, когда голова вот-вот разорвется от боли, а я понятия не имею, что со мной произошло? Единственное, что я помню после удара по голове, – это череда жутких кошмаров.

В сознании вспыхивает картинка: я лежу, вытянувшись, внутри какого-то прибора, а крошечные механические ручки латают мои раны.

Во рту появляется противный кисловатый привкус, и я сглатываю.

Какое уж тут лучше! Сосущее чувство в глубине живота подсказывает, что дальше будет только хуже.

– Просто блаженство, – отвечаю я.

Мой голос звучит хрипло. Надтреснуто. Внезапно я понимаю, что не хочу открывать глаз. Вот бы остаться лежать, свернувшись калачиком, пока не приду в себя и не соберу по кусочкам раздробленные воспоминания…

Но глаза открываются против моей воли.

Я вижу над собой лицо Итана. Он широко улыбается, несмотря на глубокий порез на верхней губе. С глазами у него что-то не так. Они смотрят безжизненно, словно стеклянные. Ладони у меня становятся холодными и липкими от пота. За те три года, что я знаю Итана, я никогда не чувствовала себя рядом с ним настороже – до сегодняшнего дня.

– Я рад, – говорит Итан.

Его пальцы переплетаются с моими, и он помогает мне встать.

Когда Итан притягивает меня к себе и стискивает в объятиях, я замечаю, что мы не в тюрьме. Никаких дверей, покрытых облупившейся синей краской, оголенных труб и матовых окон. Кругом позолота и солнечный свет. Я знаю, что это за место – музей в парке. Однажды я нашла посвященный ему туристический проспект, спрятанный в жестяной коробке на чердаке. Бумага была настолько старой, а шрифт таким мелким, что мне удалось разобрать только слова: «Совершите экскурсию по Парфенону». Вряд ли кому-нибудь захочется совершить экскурсию по музею сейчас. Озеро, на которое выходит фасад, постепенно мелеет, обнажая на дне человеческие захоронения.

Нас окружают десятки колонн, покрытых граффити и пятнами крови. Сквозь окна в далеком балочном потолке струится солнечный свет. Гипсовые статуи с отбитыми руками и головами осуждающе смотрят на меня, словно говорят:

«Трусиха!»

Я внутренне содрогаюсь.

– Я знаю, что тебе здесь не по себе, но сюда было ближе всего, – объясняет Итан, прислоняясь к колонне.

Он отворачивается, и я замечаю у него на шее глубокий порез, тянущийся от затылка почти до самого горла. Сердце у меня болезненно вздрагивает. Хочу дотронуться до его раны. Спросить, когда он ее получил. Неужели во время нашей вылазки?

– Надеюсь, ты не сердишься, – шепчет Итан.

Я молча разглядываю его раны, готовая потерять сознание от собственных. Не помню, чтобы мы обсуждали с ним музей.