ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Януш Вишневский вновь рассказывает нам пронзительную историю любви и драматическую историю жизни – на этот раз от лица мужчины. Внезапно открывшаяся измена жены толкает мужа на отчаянный и страшный... Прости… Януш Вишневский Janusz Leon Wiśniewski I ODPUŚĆ NAM NASZE… © Copyright by Janusz Leon Wiśniewski 2015 © Copyright by Od Deski Do Deski, Warszawa 2015 © Чайников Ю., перевод, 2016 © ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2016 * * * – Боже-е-е!!! И только тогда он просыпается: весь в поту, содрогаясь в конвульсиях, словно эпилептик, отчаянно пытаясь заткнуть уши, он как безумный впивается зубами в подушку, одеяло, простыню или матрас… Вот и сегодня опять тот же сон, опять те же видения – всё такие же яркие и подвижные, всё так же потрясающие воображение. С той лишь разницей, что после всех этих лет само пробуждение стало другим. Сейчас это происходит значительно быстрее, практически моментально. Он научился улавливать сознанием момент пересечения границы между сном и реальностью. А еще он научился быстро унимать конвульсии, затыкая себе рот подушкой, одеялом или рукой. Он пробуждается от этого сна весь в поту, с ощущением ужаса, как всегда внезапно, но – главное (с некоторых пор для него это стало самым главным) – почти бесшумно. Он не закрывает глаза, не бежит куда-то в темноту зажмурившись. Нет. Он сразу фиксирует свой взгляд на свете ночника, без которого вот уже много лет он не ложится спать. Он давно заметил, что на внезапный яркий свет он реагирует так же, как запертые в клетке и жестоко истязаемые научными экспериментами хомячок или мышка реагируют на поражение током от прикрепленного к их голове электрода: застывает в абсолютной неподвижности, не издавая ни звука. Давным-давно, еще в вонючей от сырости камере следственного изолятора, он после такого пробуждения, когда проходили конвульсии и затихало его невнятное бормотанье, долго пребывал в како

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но это для поляков обычное дело: как чуть что не то, не по нраву, сразу клеят ярлык «еврейский». Так было и при социализме, так же и сейчас.

Вдруг она осеклась, постучала себя пальцем по голове и воскликнула:

– Господи, вот уж действительно дура! Рассказываю вам про Польшу, как какому-то японскому туристу, приехавшему в Польшу на уик-энд нащелкать снимков и уехать. Вы же здесь уже больше двадцати лет! Простите…

Быстро перебрала листочки, лежащие перед нею на столе, поглядывая краем глаза на сидящего в углу охранника.

– Пани Зося принесла подшивки газет, из которых я узнала, за что вас приговорили и почему «надолго». Я хотела сделать копии некоторых материалов, но в этом архиве, представьте себе, нет ксерокса. Абсурд! А кроме того, на каждом шагу таблички: «Вынос материалов из читального зала категорически запрещен». Видя моё отчаяние, пани Зося позвонила пану Патрику, который с бейджиком сотрудника совершенно официально вынес материалы с отмеченными мной страницами, снял копии, вернулся с подшивками и со стопками копий, а я незаметно сунула ему в карман двадцать злотых и пошла лобызаться с пани Зосей. Я непременно хотела еще раз прочитать это. Уже не в стенах библиотеки, а где-нибудь наедине, там, где можно затянуться сигаретой. Важные вещи я всегда читаю «под сигарету», а ваша история была для меня важной. Она перестала быть всего лишь интересной, увлекательной или какой-то из ряда вон выходящей. Просто она стала важной. Я купила в киоске пачку красных «мальборо» и с книгами и с кипой ксерокопий пошла в парк Йордана

[11]

. Это недалеко от библиотеки. Села там на свободную лавочку, подальше от шумной игровой площадки. Читала и курила. Курила и читала. Потом, слегка одуревшая от курева и своих мыслей о вашей истории, пошла прогуляться по парку. Я вспомнила, как вы мне вчера сказали: «Моя жена умерла». И вот сегодня я узнаю, как она умерла. Выходит, что не соврали. Более того, я абсолютно уверена, что вы мне вообще нисколечко ни в чем не соврали. В противном случае не написали бы вы мне свой адрес. А то, что ваша жена больше не жива с того октябрьского вечера, это правда. Я всё думала, как же глубоко и вместе с тем неоднозначно слово «правда». А еще я подумала, что я сама ответила бы через десять с лишним лет, если бы меня спросили о моем муже, которого я, допустим, нечаянно, неумышленно убила. Особенно если нет ни времени, ни желания вдаваться в подробности. Ответила бы точно так же, как и вы, или вообще промолчала. Или рассказала бы правду в расширенной версии. Всё в зависимости от того, насколько мне будет близок собеседник. Когда меня про мужа спрашивают совсем чужие, то я иногда тоже так отвечаю – умер. И это не ложь. Потому что для меня он умер. В смысле перестал существовать в моей жизни.