Некоторые даже сняли шапки: было видно, что в заговоре участвовал только бывший матрос, а остальные поверили, будто в гробу лежит покойник.
Повернувшись к окружавшим его людям, матрос тем временем сказал:
— А ну, где наш гимназист? Поди сюда, дело есть!
Из толпы выступил худой юноша в гимназическом кителе, на котором, однако, не хватало половины пуговиц. Теплой одежды на нем тоже не было. Матрос взял у одного из дружинников факел и осветил лица Нила и белобрысого келаря.
— Знаешь, кто таков? — спросил матрос.
Гимназист подслеповато прищурился. Потом повернулся к матросу и ответил:
— Узнаю, Терентий Матвеевич. Мне товарищи про него рассказывали, когда надо мной первый суд был, за листовки. А потом я его в охранном отделении в Петербурге на Гороховой видел. Он меня уговаривал на полицию работать. Ласково так уговаривал, убедительно… «Горелый» у него кличка. Провокатор и сволочь. От него еще несколько наших ребят пострадали, кто агитировал.
Дружинники загудели, кольцо их сомкнулось. Кто-то крикнул из-за спины матроса:
— Мальчишка правду говорит! Я этого белого видел в жандармском на допросе, после первой стачки!
— Точно, — донесся еще один голос из толпы, — мы про него уже давно знаем, с третьего года!
Раздались крики: «Гнида!», «В расход его!»
Матрос подошел к Нилу и белобрысому вплотную.
— Ну что, гаденыш, попался? — прохрипел он и зло сплюнул на снег.
Тут белобрысый, до сих пор стоявший спокойно, оттолкнул матроса, выхватил из кармана револьвер и не целясь выстрелил в гущу дружинников. Произошло замешательство — кто-то повалился на землю, кто-то присел. Белобрысый выстрелил еще раз и тут же бросился вперед напролом, отталкивая тех, кто пытался его удержать. Нил рванулся вслед. Им уже почти удалось выбежать за пределы освещенного круга, спасительная темнота переулка была близка — но матрос, оправившийся первым, схватил охотничье ружье, выроненное кем-то из дружинников, и выстрелил.
Нил сжал кулаки: бессильная злоба терзала его, ему хотелось броситься на предателя и вцепиться ему в глотку. Спиридон и бывший матрос грабили их с братом на глазах у всех!
Впрочем, ему пришлось сдержать порыв гнева и отвести от Спиридона ненавидящий взгляд. Стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, Нил медленно слез с саней. Он еще надеялся на магическую силу своего голоса. За ним сошел и белобрысый, а Спиридон занял место возницы. Забираясь на сани, он наклонился к уху Нила и, дыша чесноком, прошептал: «Прощевай, горелый!» После чего стегнул лошадей.
Фабричные расступились и пропустили сани. Некоторые даже сняли шапки: было видно, что в заговоре участвовал только бывший матрос, а остальные поверили, будто в гробу лежит покойник.






