Воля и решимость человека – вот что, по его словам, движет ледяными горами и превращает их в пустячные препятствия, преодолимые так же легко, как холмики рыхлой почвы, насыпанные кротами на садовой дорожке.
Однако бодрость духа постепенно покидает моих спутников, уступая место страху и безнадежности, и я начинаю опасаться, что кое-кто в команде подумывает о бунте.
Тем временем температура падает все ниже. Холод сковывает льды вокруг нас, и надежда вырваться из этих оков тает день ото дня. Двое матросов умерли от цинги – болезни, грозящей всем экипажам, плавающим в полярных широтах. Франкенштейн также слабеет день ото дня; в его глазах еще виден лихорадочный блеск, но он до предела истощен; если ему приходится сделать какое-нибудь усилие, он сразу же впадает в беспамятство, пульс его слабеет настолько, что это забытье больше походит на предсмертный сон.
А сегодня утром, когда я вглядывался в изможденное лицо Франкенштейна, опасаясь увидеть признаки надвигающейся кончины, несколько матросов из палубной команды вошли в каюту. Один из них заявил, что экипаж уполномочил их обратиться ко мне с просьбой, в которой я, как человек разумный и всегда внимательно относящийся к нуждам экипажа, не могу отказать. Сейчас мы затерты во льдах и может случиться, что вообще отсюда не выберемся. Но если даже в ледовом поле и откроется проход, у матросов есть опасения, что я поступлю безрассудно и попытаюсь вести судно дальше на север, к новым опасностям и верной гибели. Вот почему команда настаивает, чтобы я в присутствии всех ее членов дал слово, что, как только «Маргарет Сэйвилл» освободится, поверну на юг – туда, где поверхность океана еще свободна от ледяной брони.
Меня это поразило. Мне и в голову не приходило отказаться от достижения цели, и, уж конечно, я не помышлял о возвращении, если бы вдруг перед нами открылось пространство свободной ото льдов воды. Но имел ли я право отказать морякам в их просьбе?
Виктор Франкенштейн, отлично сознавая, что происходит и насколько тягостно мое положение, смотрит на меня с искренним сочувствием. Больше того – он пытается вселить в меня надежду и постоянно напоминает о том, что не мы первые из мореплавателей сталкиваемся в высоких широтах с подобной ситуацией. И я снова начинаю верить в удачу, в первую очередь в то, что ледяная ловушка не захлопнется окончательно.
Даже мои матросы чувствуют крепость его веры, и когда он обращается к ним, забывают о своем отчаянном положении и жестоких лишениях. Воля и решимость человека – вот что, по его словам, движет ледяными горами и превращает их в пустячные препятствия, преодолимые так же легко, как холмики рыхлой почвы, насыпанные кротами на садовой дорожке.






