Но я заколебался: мною овладели жгучее любопытство и сострадание. Я приблизился к монстру, не решаясь взглянуть ему в лицо – такой ужас вызывало его нечеловеческое безобразие, и хотел заговорить с ним, но слова застывали на моих губах.
А чудовище тем временем продолжало бормотать и вскрикивать, осыпая себя бессвязными упреками и обвинениями. Когда же оно на мгновение умолкло, я выдавил из себя:
– Твое раскаяние не имеет ни малейшего смысла. Если бы ты прислушался к голосу совести не сейчас, а тогда, когда ступил на путь мести и прошел его от начала до конца, Франкенштейн был бы сейчас жив и все было бы по-иному.
– Неужели ты думаешь, – помедлив, отозвался этот демон, – что я и тогда не испытывал раскаяния? Даже он, – неуклюжим жестом монстр указал на мертвое тело, – умирая, не испытывал и сотой доли того, что чувствовал я, пока вел его к гибели. Инстинкт гнал меня вперед, а сердце было отравлено жгучим ядом вины. Уж не решил ли ты, знающий обо всем, что случилось между мной и Франкенштейном, что стоны и предсмертный хрип Анри Клерваля звучали для меня, как музыка? Нет! Мое сердце создано чутким и нежным, способным отзываться на любовь и ласку; а поскольку несчастья принудили его к ненависти, это насильственное превращение обошлось ему так дорого, что тебе и не представить.
После гибели Клерваля я вернулся в Швейцарию совершенно раздавленным. Я мучительно жалел Франкенштейна, яростно ненавидел себя. Но когда мне стало известно, что он, создавший меня и обрекший на нескончаемые мучения, сам пытается обрести счастье именно в том, в чем жестоко отказал мне навсегда, зависть и негодование захлестнули меня с головой. Я вспомнил случайно оброненную угрозу и решил во что бы то ни стало ее исполнить. Мне было известно, на что я обрекаю и себя, и Франкенштейна, но я был всецело во власти непреодолимого желания. Отбросив все чувства, я совершил задуманное, и с тех пор в моей душе не осталось ничего, кроме холодного отчаяния. Зло и добро поменялись в ней местами, и после такого выбора мне не оставалось ничего иного, как идти тем же путем. А теперь круг замкнулся, и вот она – последняя из моих жертв!
Эти полные неистового раскаяния слова взволновали и тронули меня, но я помнил то, о чем говорил мне Франкенштейн: о красноречии монстра и его умении заражать других своими чувствами. Взглянув на безжизненное тело так ненадолго обретенного друга, я вспыхнул негодованием.
– Чудовище! – воскликнул я. – Ты явился сюда, чтобы лить слезы над горем, которое сам же и причинил? Знаешь, на что это похоже? Как если бы ты бросил пылающий факел в дом, который дал тебе приют, а когда от него осталось одно пепелище, пришел бы к развалинам и начал оплакивать тех, кто здесь жил.






