ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Задуманный и начатый в ходе творческого состязания в сочинении страшных историй на швейцарской вилле Диодати в июне 1816 года, инициированного лордом Байроном, дебютный роман английской писательниц... Франкенштейн Мэри Шелли © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2013 © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2013 * * * В мае 1816 года Мэри и Перси Шелли отправились в Женеву. Это лето они рассчитывали провести в обществе Джорджа Байрона. Остановившись в деревне Колоньи вблизи Женевского озера, Шелли сняли скромный дом неподалеку от виллы Байрона, на самом берегу. Молодая женщина оказалась в окружении «властителей дум» своего времени, двух крупнейших поэтов эпохи, двух причудливых и невероятно сложных характеров, каждый из которых, заметим, впоследствии отразился в ее книге. Они проводили время в творчестве – Шелли уже начал великую поэму «Освобожденный Прометей», в катании на лодках по живописному озеру и нескончаемых ночных беседах. Однако порой дожди лили по нескольку дней, не позволяя выйти из дому. В одной из таких ночных бесед речь зашла об экспериментах философа и поэта Эразма Дарвина, жившего в XVIII веке. Он был дедом выдающегося естествоиспытателя Чарлза Дарвина и создателем самобытной системы взглядов на развитие природы. Особое внимание Эразм Дарвин уделял гальванизации – так называли тогда попытки воздействия электрическим током на мертвый организм с целью его оживления. Ходили даже слухи, что ему действительно удалось оживить умершее существо. Вдобавок, сидя у камина, общество развлекалось чтением немецких рассказов о привидениях, что и натолкнуло Байрона на мысль о том, чтобы каждый из присутствующих написал «сверхъестественный» рассказ. (Заранее следует сказать, что никто, кроме Мэри, не принял этого предложения всерьез.) И той же ночью ей явилась во сне странная картина, которая и была положена в осно

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ты лицемеришь, как сам Сатана! Я уверен – если бы тот, о ком ты сейчас печалишься, был жив, он пал бы жертвой твоей неутолимой мести. Не жалость и не печаль владеют тобой, причина твоего огорчения в том, что жертва ускользнула от тебя и стала недосягаемой!

– Ошибаешься, – прервал меня монстр. – Хотя и не стану спорить, что мои поступки могут произвести подобное впечатление. Я не ищу ни сострадания, ни понимания того, что мною движет. Сочувствия мне не найти никогда, по крайней мере среди тех, кто принадлежит к человеческому роду. Когда я впервые попытался разделить с людьми свое стремление к правде, любовь и преданность, которые переполняли мою душу, это обернулось для меня сущим кошмаром. С тех пор добро стало для меня пустым звуком, а любовь и счастье обернулись ненавистью. Мне суждено влачить свои дни в одиночестве, а когда я умру, память обо мне будет проклята. Совершенные мною преступления поставили меня вровень с худшими из диких зверей. Когда я вспоминаю то, что совершил, я не могу поверить, что это дело рук того же существа, которое на заре своей жизни преклонялось перед красотой и добром. И нет на свете такой вины и таких мук, которые могли бы сравниться с моими. Недаром сказано, что падший ангел становится самым злобным дьяволом. Но даже враг Бога и людей имеет друзей и спутников, лишь я совершенно одинок.

Ты знаешь от Франкенштейна о моих преступлениях и моих несчастьях, но он не мог передать всего ужаса тех часов, дней и месяцев, когда меня сжигала неутоленная страсть. Я разрушал его жизнь, но легче от этого мне не становилось; я по-прежнему жаждал любви и дружбы, а меня отталкивали все без исключения. Разве это справедливо? Почему меня считают виновным, тогда как на самом деле передо мною виноват весь род людской?

Да, я презренный негодяй, это чистая правда! Я убил немало прекрасных и беззащитных существ, которые не причинили вреда ни мне, ни кому-либо другому. Я обрек на страдания своего создателя – человека, во всем достойного любви и преклонения, я истязал его, пока не заставил последовать за собой, и довел до гибели. Теперь он лежит здесь, окоченевший и безжизненный.

Ты тоже ненавидишь меня; но эта маленькая ненависть – ничто по сравнению с той, которую я сам испытываю к себе. Я смотрю на руки, совершившие все эти преступления, размышляю о сердце, в котором зародился замысел злодеяния, и мечтаю о той минуте, когда больше никогда не увижу этих рук, не услышу биения этого сердца.

Можешь не опасаться – я больше никому не причиню ни малейшего зла. Мое существование почти закончено, и теперь меня интересует только одна смерть – моя собственная. Ждать ее не придется. Я покину твое судно на той же льдине, на которой приплыл сюда, и ветер понесет ее все дальше на север.