Не могу понять, почему они не хотят двигаться вперед.
– Уверен, они с радостью примут к рассмотрению твои советы, Стивен, особенно учитывая тактичность, с которой ты их даешь.
Их противостояния редко приводили к консенсусу, поскольку для него требовался компромисс, а молодому Джеймсону, как видно, были чересчур дороги собственные суждения. Тем не менее Финч обожал их беседы. Встречи со Стивеном держали его в тонусе, а также давали повод выбираться из дому и укрепляли в нем остатки чувства собственного достоинства, позволяя время от времени абсолютно честно отвечать Лидии, что он занят и потому приезжать к нему не надо.
Финчу оставалось только гадать, как об этом прознал Томас. Ему представлялось, что общественная жизнь художника двадцать четыре часа в сутки ограничивается стенами мрачной, унылой квартиры, откуда Финчу теперь хотелось поскорее сбежать.
– У Джеймсона нет полномочий, чтобы взять картину. Ты об этом знаешь.
– Да.
– Тогда зачем его привлекать?
– Я слышал, что он хорош в том, что делает, – Томас повернулся к Финчу спиной и спросил: – Или мне следует говорить в прошедшем времени?
– Ты уже знаешь ответ, иначе не предлагал бы его. Почему бы тебе не связаться напрямую с Крэнстоном, если уж ты решил продать картину? Почему «Мерчисон и Данн»? Чего ты недоговариваешь, Томас? У меня нет настроения для игр.
– Мне нужна сторона, которая уделит работе должное внимание. И которая будет абсолютно беспристрастной.
Сомнения Томаса в его беспристрастности стали последней каплей. Финч направился к двери. Каким облегчением будет покончить со всем этим, поставить наконец точку в этой главе своей жизни и двинуться дальше. Но Томас увязался за ним.
– Ты не смотришь на это объективно, Денни. Разве не покажется странным, если после стольких лет, при условиях, в которых я живу, именно ты «найдешь» еще одну картину? Если именно ты, человек, который так тщательно задокументировал
, подтвердишь ее подлинность?
–
Все, о чем я знал
.
– Вот именно. А так никто не усомнится в твоих мотивах, никто не станет пятнать твоей репутации. В кои-то веки виноватым буду я, Денни. Мы оба знаем, что мои старания по этой части были слишком усердными, но слишком редко находили заслуженное признание, – ладонь Томаса легла ему на плечо, слабо, неуверенно. – Знаю, я давным‑давно исчерпал лимит одолжений. Думай, что хочешь, но я бы не доверил это никому другому. Мне нужна твоя помощь.
Клэр предупредила бы его:
Ты не наивный, Денни, просто ты предпочитаешь видеть в человеке светлую сторону, какой бы крошечной она ни была. Даже когда этого света и вовсе не остается.
Финч был изнурен, все его шестьдесят восемь лет давили на него неподъемным грузом. На его памяти Томас никогда так откровенно не обнаруживал, что нуждается в чем-то.






