Заскрипели засовы и цепочки, хмурые соседи, старательно кривляясь друг перед другом для вящего недружелюбия, высыпали в коридор.
За пятнадцать минут стояния ноги у Нюры отекли окончательно. Узнать ей удалось многое: и что Глашка — манда, дочь не лучше ее — дурындой-дурында, Тимофей — вообще чем-то бей, а на прошлой неделе, какая-то…зда наложила в подъезде, известно, не просто, а из чувства родства; также довелось ей узнать, что соседи во всем винят чью-то мать, и еще много всего узнала в этом коридоре Нюра. О соседке, конечно же, больше не поминали; видно, желание не видеть друг друга было так сильно, что временное исчезновение одного из жильцов мнилось хоть и крошечным, но шагом к божественному порядку, низвергнутому вакханалией подселений…
Екатерина Ивановна за пенсией так и не пришла. Не открыла она дверь и в следующем месяце. Пыль на дореволюционной еще ручке почему-то сильно напугала почтальоншу. Взломав вдвоем с Тимофеем Валериановичем хлипкие запоры, Нюра, как заправский следователь, в сопровождении понятых переступила порог пыльной комнаты пенсионерши.
Сладковатый, едва различимый запах ударил в ноздри вошедших. Нюра откровенно испугалась и остановилась у шкафа, не решаясь заглянуть — за шкафом стояла койка Чайкиной.
Решив, что первым должен быть летописец двора, компания соседей вывалила обратно в коридор и через несколько мгновений вкатила в комнату Корифей Корифеича. Корифеич поначалу было запротестовал, но сопротивляться не мог — на мгновение в квартире воцарилась гробовая тишина. Томление, к счастью, было недолгим: «От же, паскуды, пихаются!» — выкатилось из-за шкафа мирное ворчание летописца. «Порядок», — вздохнула с облегчением инспекция и ввалилась в спальный уголок.
На койке ничего, кроме устилавшего ее пуха, не было. «Видно, подушка надорвалась», — решили соседи. А тот сладковатый, перепугавший всех запах источал обыкновенный птичий помет, курганчиками растущий из подоконника. «Голуби», — и тут нашлось объяснение.
Дремотно зевая, коллегия разошлась.
Пришли из ЖЭКа, и комнату временно опечатали. Пенсию депонировали.
А на другом конце города, в трамваях, идущих на бывший Зосимов пустырь, уставленный ныне двенадцатиэтажными ящиками, стала часто ездить худющая старуха с редким каре под солому и немигающими желтыми глазами. Она проходила по вагонам с дикарскими притопываниями и завываниями, могла и без задержек пройти, а бывало, останавливалась внезапно и требовала пощупать лопатки; «крылышки мои», — причитала, носильно не липла… случалось, что кого-то, кому долго улыбалась, просила вместе с ней полетать.






