ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Стихи Перец Давидович Маркиш В июле 1934 года, в перерыве одного из заседаний съезда советских писателей, спускаясь в нижнее фойе, я заметил в центре небольшой группы писателей оживленно разговаривающего товарища. Он сразу заинтересовал меня. В группе, видимо, шел острый и увлеченный спор. Говорящий в чем-то горячо убеждал собеседников, подкрепляя слова жестами. Несмотря на энергичность жестикуляции, она была мягкой и пластичной. Руки оратора двигались с ритмичной плавностью, как руки восточной танцовщицы. Он показался мне очень молодым, почти юношей. Был строен, хорошо сложен. Красивая, в черных завитках волос голова была вскинута вверх, и в глубоких глазах горел такой романтический огонек, что я, не колеблясь, заключил, что незнакомец должен быть поэтом. Когда я проходил мимо группы вплотную, он повернулся ко мне боком. Тонкие и правильные черты его вызвали в памяти что-то очень знакомое, не однажды виденное. Сразу я не мог уяснить себе, на кого же он так похож, но, когда я прошел мимо него вторично, сходство стало бесспорным и явным. Ну, конечно! Этот профиль я неоднократно видел в изданиях сочинений Байрона. Только черты Байрона крупнее, тяжелей, мужественнее, а в лице незнакомца выражение энергии и порывистости характера сочеталось с задумчивой мягкостью, почти женственностью. В те годы я жил в Ленинграде. В Москве бывал редко, наездами и большинство московских писателей знал по именам, не встречаясь с ними вплотную. И на съезде многих увидел впервые. Поэтому я спросил у подошедшего В. И. Лебедева-Кумача: — Василий Иванович, кто этот юноша? — Ну, юноша он весьма относительный, — засмеялся Кумач, — почти в наших летах. Зато поэт безусловный и настоящий… Это Перец

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Пишет взволнованно, торопясь закрепить в стихах калейдоскоп впечатлений, не дающих ему покоя.

* * *

В еврейскую литературу твердым и властным шагом входит новое имя. Входит как звезда первой величины.

Еврейская литература и до революции насчитывала в своих рядах крупных и интересных писателей и поэтов. Проза Шолом-Аша и Шолом-Алейхема, стихи Бялика и других литераторов выходили за ограниченные пределы национальной литературы, вливались в фонд мировой культуры. Но еврейская проза была в значительной степени перегружена натурализмом и бытовизмом, а поэзия в основном была философски мечтательной, оторванной от живой жизни. С приходом Маркиша в нее влилась животворная струя активного жизнеощущения, романтический пафос утверждения ее новых, справедливых социальных законов. Пассивная, страдальческая созерцательность классиков еврейской поэзии сменилась в стихах Маркиша боевой целеустремленностью, стремлением к вторжению в жизнь для коренной перестройки ее. Оставаясь глубоко национальным поэтом, Маркиш решительно отверг традиции скорби и уныния, «плача на реках Вавилонских», столь характерные для дореволюционной еврейской поэзии. Он ворвался в тихое царство грустных философских реминисценций, как живой язык пламени. Он ощущал себя сыном своего народа и в то же время сыном всего человечества, которому сияющий маяк Октября осветил путь в будущее.

Об этом он ясно и гордо сказал уже в одном из первых своих стихотворений 1917 года.

Я сам — земля!

И пашня — сам!

И сам — налившийся на пашне колос…

……………

Я с корнем вырвал все, что сгнило на корню,

И все, что вырвал, сам похороню.

Поднявшийся из тьмы заклятых мраком лет,

Я сам их окропил

Благим предвестьем дня,

И вот уже светает вкруг меня,

В ночи затерян след…

Я пашня! Я земля! Я колос наливной!

И скорби не довлеть вовеки надо мной!

(Перевод Л. Руст)

Это были еще общие декларативные заявления поэта, но они уже достаточно точны. Он навсегда отрекался от скорби, пассивности, уныния.

В первые годы своей поэтической работы Маркиш отдал дань увлечению пролеткультовской «вселенскостью», громозвучными лозунговыми тирадами, которые заглушали своим барабанным треском и высокопарной риторикой живое и конкретное. Но постепенно, шаг за шагом, Маркиш освобождался от модного пролеткультовского фанфарного пустозвучия. Стихи его обрастали живой плотью, становились все глубже и содержательнее, все теснее сливались с окружающей поэта действительностью.

От «вселенских» стихов Маркиш приходит к простой и ясной поэзии реального, окружающего его мира людей и вещей будничных и обыкновенных, конкретно ощущаемых, работающих на жизнь.