Он обогнул дом, вошел в подсобку, вынул из шкафчика запасной ключ и открыл им кухонную дверь. Всё это уже делалось когда-то раньше, поэтому сейчас совершалось автоматически.
Ноги понесли по длинному коридору в кабинет. То, что это кабинет, было яснее ясного. Книги на полках, двухтумбовый стол, компьютер на столе.
Он заглянул в настенное зеркало. Ну и мурло: глаза заплыли, остались щелочки-амбразурки, переносица распухла, а лоб — сплошной синяк. Отменный видок, угрюмоватый, прямо хоть сейчас на роль упыря.
В столе должны быть документы. Вот они, на имя Тома Лоу. На фотографии бравый битюг, несколько смахивающий на того, что отразился в зеркале, но, разумеется, много симпатичнее. Приветливее, что ли, раскрытее.
Значит, он Том Лоу.
Скрипнула дверь и зажегся верхний свет, сразу наложивший на окружающие предметы противный серый оттенок.
В дверях стояла маленькая девочка, та самая, с белоснежных простыней. Она была в розовом пеньюаре, васильковые её глаза внимательно изучали Тома. Малышка ничего не говорила, просто смотрела и молчала, налаживая какую-то одной ей известную незримую связь, потом молча повернулась и убежала, легко шлепая босыми ножками. Том понял, что нужно уходить.
Положив документы в карман, он выключил свет и вышел тем же путем, которым пришел.
Вбивая ноги в кроссовки, он смотрел на покинутый им особняк, на бывшее своё жилище. Что-то, наверное, должно было шевельнуться в сердце, вызвать какие-то ассоциации, зацепившись за которые, можно было бы выйти на истину, но нет, не шевельнулось.
В распахнутом окошке появилась вдруг маленькая девочка, помахала ладошкой, послала воздушный поцелуй и скрылась в глубине комнаты.
«Ну, вот и всё, — подумал он. — А что, собственно, всё? Ведь ничего как бы и не было. Это же так легко — прощаться с тем, к чему не привязан».
Он и не заметил, что, разговаривая сам с собой, уже шагает прочь от своего бывшего дома.
Назвался Михаилом.
Дело было в набожном Подмосковье, и к отцу Михаилу отнеслись с пониманием, не погнали прочь, как какого-нибудь приблудного бомжа. Более того, уговорили местного участкового не трогать отца, пусть себе поживет.
И Михаил на добро немедленно ответил добром, вылечил мальчонку Петьку, который заикался, как помешанный. Беда эта превратила Петьку в злостного матерщинника, мат, как ни странно, преодолевал трясину заикания много легче, чем культурная речь.
Так вот, этот Петька, столкнувшись нос к носу с шествующим к водной колонке Михаилом, заявил:
— Эй ты, старая жо, жжо, жжжо…
Он хотел сказать дальше: «Ты какого хрена здесь делаешь?», — но, как видим, застрял на своей жо.
Михаил поставил ведро, возложил на лоб заике ладонь и произнес весело:
— Давай, Петька, шпарь как по написанному.
— …па, — сказал мальчуган. — Ой.
Больше он никогда не ругался и не заикался.






