Как он попал туда, он, конечно, не помнил. Гумно принадлежало Отти Карьямаа. В риге перед ярким огнем сидел мальчик. Он поправлял огонь и морщился от дыма. Увидев Пиетри, он вышел из риги и вопросительно с опаской взглянул на него. Пиетри смущенно улыбнулся.
— Я... я... прямо не знаю, как это я сегодня... — сказал он по-русски. — Я возил снопы и... вот заболел... я упал около нижней ляды, а зашел вот куда... не знаю — лошадь как...
— А-а, — сказал облегченно мальчик. — Ну ничего. Лошадь не уйдет. Ты присядь, отдохни. У тебя ноги дрожат.
Пиетри сел на молотильный каток, смущенно хлопая белыми ресницами. Мальчик молчал.
Он был какой-то странный, этот мальчик. Он всегда молчал. Кто знает, откуда он забрел сюда, к братьям Карьямаа. Его язык отличался от языка других русских, живших в деревнях. Может быть, поэтому он так мало говорил! Кто его знает. Но сегодня он почему-то все же разговорился.
— Это у тебя кровь? — спросил мальчик, указывая на свежую ссадину у левого уха Пиетри.
— Да... — ответил Пиетри, потрогав ссадину. — И вот тут тоже... и здесь... Это все батька, — добавил он.
— Да... плохо тебе живется.
Они помолчали немного.
— Хуже, чем работнику, — продолжал мальчик. — Работник может плюнуть и уйти.
— Да... — сказал Пиетри.
— Ты бы заключил договор и работал как нанятый...
— А... он меня тогда совсем... выгонит...
— Да. Совсем плохо твое дело.
Они вновь помолчали.
— Так... значит я... что же... совсем пропадать... и у меня ведь никого... один совсем. Ни товарища, никого... — В голосе Пиетри были слезы.
— Тебе и не нужно никого. Ты только сам себе можешь помочь. Больше никто. Ты в три раза сильнее его. Не давай себя бить, вот и все.
Мальчик замолчал и ушел в ригу.
Пиетри хорошо запомнил его слова. Он даже пытался следовать его совету, — но что получилось? Пиетри осторожно пощупал окровавленную голову. Лучше и не пытаться следовать этому совету, иначе злой старик убьет совсем.
Пиетри вытер слезы и кровь на лице и встал. Он снял с котла деревянную крышку и начал размешивать палкой картофель и капусту.
Низенькая дверь скрипнула, и в кухню вошла вся мокрая Сальми Уйт. Она сказала:
— К вам не забегала наша телка? Вот уже целый час ищу и нигде не могу найти.
— Нет... не забегала... — сказал Пиетри.
— Прямо беда! — сказала Сальми. — Не знаю, где и искать. Я вся замерзла и промокла.
Она подошла к печурке и выставила перед огнем толстые босые ноги.
— Ноги озябли, — сказала она и улыбнулась ему, придерживая руками юбку на уровне колен.
Большой котел клокотал, и Пиетри молча тыкал в него палкой, искоса поглядывая на ее босые ноги, розовые от огня.
Сальми было двадцать пять лет, а ему двадцать два года. Она, присев на корточки и поправляя огонь, спросила:
— Ты скоро женишься, Пиетри?
Он растерянно заморгал белыми ресницами и, заикаясь, ответил:
— Кто? Я? А-а... а какая же...






