ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джонатан Келлерман – один из самых популярных в мире писателей детективов и триллеров. Свой опыт в области клинической психологии он вложил в более чем 40 романов, каждый из которых становился бест... Дочь убийцы Джонатан Келлерман Jonathan Kellerman THE MURDERER’S DAUTHER Copyright © 2015 by Jonathan Kellerman. This translation is published by arrangement with Ballantine books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC. Оформление серии А. Саукова, Ф. Барбышева Иллюстрация на суперобложке Филиппа Барбышева © Гольдберг Ю.Я., перевод на русский язык, 2017 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018 Флиртовать эти двое начали в первый же вечер знакомства, а во второй Фандерберк уже взобралась на разделочный стол в кухне и раздвинула ноги. Высокий рост позволял Ардису справиться со своей задачей, не используя скамеечки для ног. Ему только исполнилось двадцать два года, а он уже был законченным алкоголиком и крепко подсел на амфетамин. Доди была на три года моложе его и отличалась пухлыми формами, а менструации у нее всегда были нерегулярными, и ей потребовалось четыре месяца, чтобы понять, что они с Арди зачали ребенка. Как-то вечером, находясь на работе, девушка поняла, что молчать больше нельзя, потому что живот у нее уже выпирал. Она подошла к Блейдсу, который курил бычок и мыл пол, и задрала футболку. – Ага, – произнес он. – Вот оно что. – Точно, – кивнула Доди. Ардис выпустил облачко дыма и пожал плечами. – У меня нет денег, чтобы от него избавиться. – Ладно, – сказала Фандерберк. – Может, я его сохраню… Молодой человек пошел в другой угол зала. – Ты меня любишь, Арди? – спросила его подружка. – Конечно. – Ладно, я его сохраню. – Думаешь? – Может быть. – Как хочешь. * * * Брак даже не обсуждался. Ардис не изъявлял никакого желания, а Доди была бы не против, но считала, что они уже вроде как женаты, потому что живу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Растерянность и страх, которые прошли вскоре после знакомства с Малкольмом… «Лучшее, что произошло со мной за все время пребывания в Кембридже». Кто знал, что огромный, неуклюжий еврейский парень из Бруклина станет другом на всю жизнь?

– Больше чем другом, Грейс. Я не знаю, как это сказать, но словами, наверное, не выразишь, кем он для меня был… – В сотый раз слезы потекли по впалым щекам Рэнсома и закапали на пол, проиграв сражение силе тяжести. – Понимаешь, Грейс, он не только восхищал своим интеллектом и физической силой, но и умел экономно использовать свои способности. Аккуратно. Не изменяя вкусу. Однако когда ты в нем нуждался, он всегда был рядом. Пьяные горожане, однажды решившие проучить нас, быстро усвоили этот урок.

Малкольм, дерущийся в дешевой пивнушке… Эта картина могла бы позабавить доктора Блейдс, будь она способна хоть что-то чувствовать.

Грейс не останавливала Гарденера, делая вид, что слушает.

Профессиональная подготовка пришлась как нельзя кстати.

* * *

Известие о катастрофе погрузило Грейс в туман бесчувственности, словно она оказалась запертой в стерильном стеклянном пузыре, где глаза механически реагировали на свет, но не могли обработать изображение, а уши были похожи на громкоговорители. Делая шаг, она понимала, что движется, но не могла избавиться от ощущения, что ею управляет кто-то другой.

Мозг ее был чистым и пустым, как белый лист бумаги.

Все, что она могла делать, – это сидеть, стоять и ходить.

Вероятно, она очень хорошо притворялась нормальной, потому что на поминках никто не проявлял к ней преувеличенной жалости.

Среди гостей были преподаватели и студенты, Гарденер с женой – пухлой женщиной по имени Мьюриэл – и неизменно молчаливый Майк Либер, одетый как бродяга и держащийся в стороне с тем же странным, отсутствующим выражением лица и начинающей седеть бородой. За краткой трогательной речью Рэнсома, который всхлипывал перед каждой фразой, последовали слишком длинные, бессмысленные выступления профессоров с кафедр Малкольма и Софи.

Потом были сыр с крекерами и простое белое вино на пляже. Плеск волн и наконец ставшее темно-серым небо.

Когда все ушли, Грейс вдруг осознала: она была единственным членом семьи. Ей было известно, что ни у Блюстоуна, ни у его жены нет родственников, но до сих пор особо не задумывалась об этом. Теперь, когда то, что от них осталось, развеяно над волнами и унесено в океан, она поняла, какими они были одинокими, пока не взяли ее.

Может, в этом все дело?

Но можно ли найти исчерпывающее объяснение благородному поступку – или дурному?

Нет, должно быть что-то еще. Блейдс чувствовала себя неестественно рассудительной, поскольку – черт возьми! – была на грани нервного срыва.

Малкольм и Софи заслуживали большего, чем дешевый анализ.