Из школы меня уволили, я окончила в Бреслау курсы для глухих, теперь зарабатываю на жизнь шитьем. Но я не поэтому пишу тебе. Я пишу из-за Айка.
Раз в два-три месяца он приезжает ко мне в гости, он ласковый и заботливый. Не была бы я гордячкой, он дал бы мне денег и избавил меня от портновской работы. Чем он занимается на службе, Айк не рассказывал, а я не спрашивала. Так было до его последнего приезда, но тут тщеславие не позволило ему промолчать: он служит в Главном управлении имперской безопасности, был принят на службу два года назад, делает карьеру, в прошлом году получил повышение, в этом году – тоже.
В подвалах Главного управления имперской безопасности пытают арестованных. Я это знаю, все это знают. Он сказал, так надо, а я, мол, этого не понимаю, потому что не понимаю нового времени.
О нет, напротив, я слишком хорошо понимаю новое время. Не новое оно, а старое, просто Германия в этот раз должна еще больше возвеличиться, у нее теперь еще больше врагов, и ей нужно еще больше побед. Такой ор поднялся, что я его слышу, хоть я и глухая теперь.
Я терпела тирады Айка про кровь, и почву, и судьбу. Но не могу стерпеть то, что он сидит себе за письменным столом в бельэтаже их здания, а в подвале пытают людей. Ходит ли сам он в подвал? Я написала ему, что больше не хочу его видеть. Однако он все равно пришел, я все ему сказала, а он сидел и смотрел на меня зло и упрямо. Мне вспомнились дети в школе – как я хотела отучить их от какой-нибудь гадости, и они знали, что я права, но все-таки не переставали делать гадости. Если бы речь шла о менее важных вещах, то его ребяческое упрямство меня тронуло бы.
Я научилась жить без тебя – научусь жить и без Айка. Больно мне.
Ольга
1 апреля 1956 г.
Герберт!
Ты должен это узнать: Айк жив.
В прошлом году его отпустили из русского плена, в числе последних десяти тысяч.
Он написал мне и приехал. В письме тон у него был плаксивый, зато при нашей встрече – безапелляционный. Когда я его увидела, исхудалого, с испитым лицом, седыми волосами, меня охватила жалость, и я его обняла. Потом мы стали разговаривать, и он не мог говорить ни о чем другом – только о несправедливости, которая постигла его самого и всю Германию. Он чужой мне, даже более чужой, чем до войны. У него есть сын, а скоро родится еще один ребенок, жена беременна, я хотела бы с ней познакомиться, однако это будет мне дозволено лишь при условии, что я не стану вмешиваться в воспитание детей и прочие семейные дела. Он сказал, мол, и без меня может обойтись, обходился же целых пятнадцать лет. А говорить с ним так, как раньше, он, дескать, теперь не позволит.
Он, конечно, теперь и пальцем не шевельнет, чтобы снова со мной встретиться. Так же и я. Я живу одна и привыкла так жить.






