ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мир без голода и болезней, мир, в котором не существует ни войн, ни нищеты. Даже смерть отступила от человечества, а люди получили возможность омоложения, и быстрого восстановления от ужасных травм... Серия «Жатва смерти» Neal Shusterman SCYTHE Перевод с английского В. Миловидова Компьютерный дизайн Е. Ферез Печатается с разрешения издательства Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg. © Neal Shusterman, 2016 © Перевод. В. Миловидов, 2016 © Издание на русском языке AST Publishers, 2019 Дверь открыла мать. Ситра не видела гостя – его фигура была закрыта отворенной дверью. Она увидела только, как мать застыла в неподвижности, словно жилы ее мгновенно затвердели. Казалось – толкни ее слегка, и она, упав на пол, разлетится на куски. – Могу я войти, миссис Терранова? Тон, которым гость произнес эти слова, выдал его. Звучный голос, таящий саму неизбежность; голос, подобный гулу колокола, убежденного в том, что звучание его настигнет всякого, кто обречен его услышать. Еще не видя вошедшего, Ситра поняла: это жнец. Боже! Жнец явился в наш дом! – Конечно, проходите. Мать Ситры сделала шаг в сторону, чтобы освободить проход, – словно гостем была она, а не наоборот. Жнец миновал порог, неслышно ступая по паркетному полу обутыми в мягкие туфли ногами. Его складчатая мантия была сшита из льняной ткани цвета слоновой кости, и хотя она почти касалась пола, на ней не было видно ни пятнышка. Жнецы, как Ситре было известно, могли сами выбирать цвет своей мантии – любой цвет, кроме черного, который не вполне, как считалось, подходил их службе. Черный означал отсутствие цвета, и это противоречило сути жнеца. Сияющие и просветленные, жнецы считались цветом и светом человечества – именно поэтому они и выбирались для этой работы. Некоторые мантии были яркого цвета, иные более приглушенного. Выглядели они как богатые, струящиеся по воздуху одеяния ангелов, слетевших с

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Многие месяцы Роуэн готовился к этому, и теперь он понял, почему Годдард требовал, чтобы последнюю жертву он оставлял жить, воздерживаясь от завершения на расстоянии одного удара.

Так Годдард готовил его к тому, что должно произойти сегодня, сейчас.

Именно сегодня он достигнет этого завершения, и потом, в череде наступающих дней, отправляясь на «жатву», уже не станет останавливаться и будет убивать, убивать, убивать – до последней пули и последнего взмаха мечом.

Не успев обдумать то, что пронеслось в его голове, еще до того, как сознание приказало ему остановиться, Роуэн рванулся вперед, выбросив лезвие меча по направлению к телу викария, обретя, наконец, это чувство тотального завершения.

Старик охнул и дернулся в сторону, лезвие меча пролетело мимо него и настигло настоящую мишень: по самую рукоять Роуэн погрузил свой меч в тело жнеца Годдарда.

Их лица почти соприкоснулись. Глядя в широко раскрытые, безумные глаза своего наставника, Роуэн сказал:

– Я есть то, во что ты превратил меня. И ты прав: мне это нравится, нравится больше, чем что-либо в этой жизни.

Свободной рукой Роуэн дотянулся до кольца Годдарда и сорвал его с пальца своего бывшего наставника.

– Ты недостоин носить кольцо жнеца.

Годдард открыл рот, чтобы что-то сказать – возможно, красноречивый, риторически выверенный предсмертный монолог, – но Роуэн, за эти месяцы изрядно наевшийся болтовни наставника, сделал шаг назад, вытянул меч из живота жнеца и, взмахнув, одним изящным ударом отделил от тела его голову, которая плюхнулась в лохань с грязной водой – словно посудина была установлена там именно для этой цели.

Тело Годдарда рухнуло на полчасовни, и в воспоследовавшей тишине Роуэн услышал сзади себя:

– Какого черта ты наделал?

Роуэн повернулся и увидел Хомского и Рэнд, стоящих в дверях часовни.

– Когда его восстановят, он разрежет тебя на тысячи мелких кусочков!

И Роуэн дал волю своим навыкам.

Я есть оружие!

– сказал он себе. Смертоносное, неумолимое, точное оружие. Хомский и Рэнд защищались, но, хотя делали они это умело, с Роуэном им было не сравниться. Меч Роуэна нанес жнецу Рэнд глубокую рану, но она выбила лезвие из его руки умелым ударом, на что Роуэн ответил еще более мощным ударом, сломав ей позвоночник. Хомский обжег Роуэну руку пламенем своего огнемета, но Роуэн, нырнув под струю огня, волчком прокатился по полу и, вскочив на ноги, вырвал огнемет из рук противника, а затем, схватив лежавший на алтаре молоток камертона, обрушил его на голову Хомского, словно молот Тора, и мерно и сильно бил, словно выбивал часы, пока викарий не остановил его, взяв за руку, и не сказал:

– Довольно, сын мой. Он мертв.

Роуэн бросил молоток и только теперь позволил себе отдышаться.

– Идем со мной, сын мой, – сказал викарий. – Среди нас есть место для тебя.