В его голосе иногда прорывались резкие, едкие ноты, которые придавали его речи какую-то внутреннюю тревожность; в нем следовало бы видеть только актера, что-то вроде комедианта от кафедры, ибо его естественность имела вид чего-то отрепетированного, слишком уместного, что не располагало в его пользу, но тем не менее эти неожиданные интонации, эта видимость глубокой искренности, полнота звучания голоса увлекали души по пути, куда странный монах их звал. От подножия кафедры тишина растекалась над головами, проходила от группы к группе почти ощутимой волной. То, что в этот миг владело сердцами, превосходило значение самих слов, отметало все нормы, оставляло позади добродетель, мораль, истину. Казалось, слова монаха раздирают завесу, которая затемняла взор. В раскатах его голоса на толпу обрушивались другие голоса, несущие в своем звучании угрожающие видения, столь осязаемые, что, чудилось, их можно было почти коснуться рукой; это был уже не библейский ад, но что-то более обжигающее, чем отчаяние или огонь.
И вдруг очарование ушло. Люди снова оказались в нормальной атмосфере, где пороки, выставленные напоказ наилучшим образом, вновь стали возможными, привычными, почти узаконенными, — это монах закончил проповедь, он покидал кафедру. Снова поднялся шум: ему начали аплодировать как актеру, закончившему свою тираду.
Опустив голову, монах уходил быстрыми шагами, словно убегая от своих почитателей. Сложив руки как для молитвы, он прошел к двери, ведущей в часовню монастыря, где его поджидали святые братья. Он обратился к ним со словами признательности и увещевания. Когда он говорил, его четки из крупного янтаря рассыпались и раскатились по полу; толпа с жадностью бросилась собирать бусины. Те, которым посчастливилось подобрать бусину, прятали ее как ценнейшую реликвию — даже если бы это были четки самого трижды благословенного святого Франциска, потасовка из-за них была бы менее ожесточенной. Настоятель улыбнулся, глядя на их рвение, благословил людей и поспешил покинуть церковь. Его лицо излучало смирение, так же как и весь его облик, и это было слишком хорошо сыграно, чтобы идти от сердца.
Антония провожала его взглядом, будучи не в силах оторваться, и когда наконец он скрылся за дверью, по ее щеке тихо скатилась слеза.
— Он не принадлежит этому миру, и, может быть, я больше никогда его не увижу!
Она стерла слезу, Лоренцо заметил ее жест.
— Кого вы больше не увидите? — спросил он, наклоняясь и чувствуя, что наконец найден серьезный предмет для разговора.






