Его мысли принимали все более мрачную окраску, приближаясь к безумию. Даже сон пугал его. Стоило ему опустить сожженные слезами, судорожно дергающиеся веки, как устрашающие видения, которые весь день прокручивались в его голове, казалось, обретали плоть. Он видел себя в центре сернистой равнины, зияющей пылающими провалами, вокруг которых теснились злые духи, назначенные его палачами. Они прогоняли его сквозь целый лабиринт мук, каждая из которых превосходила своим ужасом предыдущую. И среди этого театра ужасов его преследовали призраки Эльвиры и ее дочери. Они беспрестанно упрекали его в своей смерти, вслух перечисляя его преступления и призывая демонов изобретать еще более изощренные пытки. И эти картины постоянно терзали его, когда он спал. Но поскольку тревога дошла уже до предела, это помогло ему наконец вкусить горький покой. Однажды он внезапно проснулся и понял, что лежит на земле. Холодный пот струился по его лбу, стекая на широко раскрытые глаза, и невыносимые страхи сновидений уступили место ужасной реальности. Он вскочил и стал ходить по своей камере неверными шагами, с ужасом вглядываясь в темноту и время от времени восклицая:
— О, как ужасна ночь для тех, кто виновен!
Был близок день его второго допроса. Его заставили проглотить сердечные лекарства, назначением которых было укрепить физические силы узника, чтобы он смог дольше выносить допрос. В ночь, предшествующую этому страшному дню, ему не позволил уснуть страх перед тем, что его ожидало. Неслыханная сила его страхов ослабила все его способности. Он стоял как потерянный перед столом, на который падал тусклый свет лампы. Отчаяние парализовало в нем способность мыслить, много часов он боролся с отупением, которое охватило его и делало его неспособным издать хотя бы звук, сделать движение или о чем бы то ни было подумать.
— Поднимите глаза, Амбросио! — раздался вдруг над ним голос, интонации которого он прекрасно знал.
Монах вздрогнул, потом поднял вверх свои воспаленные глаза.
Перед ним стояла Матильда. Она сняла свою монашескую одежду и была теперь в женском наряде, пышном и элегантном. Бриллианты были щедро рассыпаны по ее платью, а волосы были убраны сетью сплетенных роз и драгоценностей.
В правой руке она держала какую-то книгу. Лицо ее излучало радость, но к ней примешивалось торжественное, повелительное и неукротимое выражение, нравившееся монаху меньше, чем болезненность, — это и заставило его сдержать радость, которую появление Матильды должно было бы в нем пробудить.
— Вы здесь, Матильда! — воскликнул он наконец.






