Посидела, пока не принесли еду, поела. Опять сидела, глядя в одну точку. Спать здесь одна я не смогу. Боюсь. Буду представлять себе змей под кроватью. Захватила свою дневную одежду в охапку и открыла дверь в коридор. Ребята сидели на лавке напротив двери.
— Я не смогу тут спать — страшно. Пойдемте к Марашке. Какая вам разница — где сидеть? Если ругать будут — я отвечу за все. Ну, не могу я тут одна. Как вас зовут?
Ребята проводили меня до двери комнаты Марашки. Я постучалась и вошла. В просторной гостиной никого не было, прошла в спальню. Она уже легла спать. Я присела в кресло у кровати и смотрела на нее — она выглядела очень больной. Сильно осунулось лицо, похудело. Под одеялом угадывалось сухощавое тело. Рука с набухшими венами лежала на одеяле. Эх, Яшка, нужно было идти сразу, тут все плохо. Сейчас не стану будить, а завтра попрошу лекаря осмотреть женщину.
Глава 14
Кровать была стандартного размера — поле для постельных утех. Так что я вполне свободно умещусь с другой стороны. Не снимая туники, тихонько опустилась на кровать. Она слегка прогнулась — Марашка открыла сонные глаза.
— Спите-спите, я на одну ночь к вам. С краю полежу — жутко одной.
Она молча смотрела на меня. Взгляд равнодушный, чужой. Отвернулась и заговорила тихо и монотонно:
— Я родила четверых детей — трех сынов и дочку. Младшенькую… Сыны старшие померли оба, а дочку забрали за плату Гале.
— Как забрали? Что, герцог не мог отдать чужого человека? Вы же родные для него, он Зодара братом зовет. Сестру — в рабство?! — я задохнулась от возмущения.
— Какое рабство? Замуж забрали туда. Зодар ездил — говорит что на руках ее носит, пылинки сдувает, внучка у меня родилась. Только не увижу я никогда ни дочку, ни внучку. Ее он не отпустит, трясется над ней, а мне туда не доехать уже.
Она тяжело вздохнула и продолжила:
— Сыны померли оба, как только стукнуло тридцать годков. Проклятье у них на роду, не снимаемое. И замуж когда шла, знала, что коротким будет мое счастье. И детей рожала, сколько успела и смогла. Чтоб больше памяти о нем у меня было… дурная баба. Пресечь нужно было род, на корню пресечь. Девки… те живут и живут себе, а вот парни в тридцать мрут все. Давно уже — и не помнит никто, за что их так. Видно — такого наделал… Зодару через месяц как раз и будет тридцать, жду вот… Просто оденется в праздничное, ляжет и уснет с утречка в тот день. И не проснется… Все они так. Проклятый род… не нужный.
— Не может быть, чтобы не снимаемое! Всегда в противовес злому слову или наказанию есть хоть один шанс на спасение. Не знаю, заслужить его надо или просто знать. Но так просто не может быть! Наказание не может длиться вечно.
— А и есть. И знают все — что спасет. Да вот только до этого спасения не дотянуться. Надеялась я, как тебя увидела, да напрасно. — Так, постойте.






