Он и в детстве-то не участвовал в беготне ребятишек их переулка. А теперь вот скакал по мосту, смешно размахивая руками, как неуклюжая курица, силящаяся взлететь. От страха за Маатука Нуну Виктория позабыла про собственные беды. В этом городе плоских крыш он был темным пятном, о котором следовало бы молчать. Многим было удобно вообще не замечать его существования. Были и такие, кто называл его «сатаной». Возможно, у обитателей суровой пустыни этот закон укоренился издавна: жестокость к отличному, к пораженному увечьем, к животным, не выполняющим своих обязанностей, как положено. Коня, который в поездке поскользнулся и захромал, возница стегал кнутом до крови. Дети издевались над кошками и преследовали беспомощных стариков. Подростки выходили погоняться за душевнобольными; а те, вопя от боли, спасались от своих преследователей или же стояли и хохотали дурацким смехом под градом мусора и камней, которыми их забрасывали. Человека, оступившегося в дождь и шлепнувшегося лицом в лужу, ждали скорее насмешливые лица, чем руки, протянутые для помощи. Виктория понимала, что фигура этого подпрыгивающего горбуна даст взвинченной толпе ту разрядку, которая нужна для выхода ее темных страстей. По испугу в глазах Маатука было видно, что он и сам прекрасно сознает, что вот-вот пробудит дьявола, засевшего в их сердцах. Люди ухмылялись, и хохотали, и грубо орали: «Беги, отцом проклятый, беги!» Кучер, мчащийся перед каретой, просвистел над его головой хлыстом в зеленых бусинах, и толпа взвыла. В стране, где правит тирания, нет тирана страшнее толпы. Те, кто подобрей, притихли, у них смелости не хватало протянуть руку и поднять беднягу на тротуар. Красные шлепанцы Маатука Нуну щелкали, как языки. Было видно, что он, несмотря ни на что, из последних сил пытается сохранить достоинство. Однако подобным созданиям гордость и самоуважение иметь не положено. В глазах толпы такая гордость — просто надувательство, особенно если она мешает представлению. Маатук поскользнулся, и на минуту показалось, что вот-вот он, этот горбун, рухнет и поползет на четвереньках. Хохот толпы заглушил даже рев реки. Кнут кучера просвистел снова, на сей раз он хлестнул по плащу, перекинутому через измученное плечо, и запутался в его полах. Будто ящерица, которая в минуту опасности сбрасывает хвост, скинул Маатук Нуну свой плащ, отчаянным прыжком добрался до ехавшей перед ним телеги и ухватился за нее сзади. Виктория едва успела заметить, что телега эта тянет его, как растерзанный мешок, и потом он растворился в хохочущей толпе.
И этого вот мужчину Наджия много лет назад наметила ей в суженые! Его мать, может получив какой-то намек, отрядила к ним Джамилу, и та пришла во Двор, расфуфыренная, размалеванная и улыбающаяся, как оно и положено свахе.






