Чего тебе не хватает? В чем твой голод? Где в твоей душе прорехи, откуда сквозит холодом? Твоя пара тот — кто этот голод насытит и все щели прикроет. Не уверен только, что тебе следует заводить детей. Твой индотип не очень умеет делить любовь на части. Детям от вашей любви достанутся одни крохи, и это для них будет нехорошо.
Таня потом много про это думала. Про голод и прорехи души. И, конечно, про Него.
Стала думать и теперь.
А вдруг Он где-то недалеко? Он ведь наверняка воюет с крысами, не может не воевать. Закрыла глаза, увидела русскую военную форму — как из маминого журнала «Нива»: фуражка с кокардой, воротник кителя, погоны, портупея. На фуражке у наших теперь звездочка, а в остальном все такое же. Лицо под козырьком сначала было словно в тумане, но скоро проступили черты — такие же, как всегда, но удивительно отчетливые. Высокий лоб, тонкий нос, печальные глаза. В видениях Он всегда был печальный и смотрел в сторону.
Никогда Таня еще не видела Его так явственно, но нисколько не удивилась, потому что уже спала.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный, что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?» — говорит она ему.
А Он вдруг — впервые, впервые — смотрит прямо на нее и улыбается, неуверенно. Будто сомневается.
«Это я, я! — шепчет Таня. — Привет! Мы будем счастливы теперь — и навсегда!»
Ей становится невыносимо страшно от обрушившегося на нее счастья. Потому что огромное счастье проглатывает без остатка, и ничего больше от тебя не остается. Не станет его — не станет и тебя.
А Он не испугался. Улыбнулся шире, уверенней. Протянул навстречу руки, шагнул. Танина грудь наполнилась воздухом. Его было так много, что, показалось, она сейчас взлетит. Так нельзя, нельзя! Сейчас грудная клетка лопнет. От невместимости счастья.
И грудь действительно лопнула, с оглушительным треском. С ночного неба на лицо посыпались звезды. Они были колкие.
Дернувшись, Таня открыла глаза, смахнула со лба мелкий мусор, сыпавшийся с потолка. Земля тряслась, всё грохотало. В сером луче клубилась пыль.
Утро, сказал себе Таня. Артобстрел. Началось!
Она вскочила, бросилась к окошку, из которого просматривалась вся улица. Прямо напротив, между жилыми домами, был двор, куда ночью вошли солдаты. Правее — шестиэтажное угловое здание, выходящее на Баренштрассе. Оно подрагивало, плевалось дымом и фонтанами штукатурки. По дому били из пушек. Таня узнала этот звук: 76-миллиметровые орудия, как в «Мон-Сен-Мишеле».
Так продолжалось долго. Потом всё утихло, но скоро опять стало шумно. Зарычали моторы, залязгали гусеницы. Справа, от перекрестка, показался танк с красной звездой на башне. За ним второй. Потом еще. На броне густо сидели люди, стреляли вверх из автоматов.
— Наши! Наши! — крикнула Таня.






