— При всем уважении, господин граф, у меня приказ — проследить лично. Я подожду здесь.
Тут тишайший дедушка как рявкнет:
— Катись отсюда к свиньям, dummes Archloch!
Никогда Таня от него не слышала подобных выражений и такого зычного, генеральского баса.
«Черные» пулей вылетели в коридор, а господин Беннигсен обычным своим голосом сказал:
— Извините, но с каждой особью следует разговаривать на понятном ей языке.
Он был особенный, граф фон Беннигсен. Потому она с ним и подружилась — если, конечно, это можно назвать дружбой.
— Не пейте эту дрянь. — Таня отобрала стакан, поставила на тумбочку. — Мало ли, что у вас никого нет. Я поговорю с тетей. Будете жить у нас.
Он улыбнулся ей своей самой сердечной улыбкой, хотя нормальному человеку она все равно показалась бы деревянной. Аристократ.
— Милая Хильдегард, помните наш самый первый разговор, про карету?
Это было три недели назад. Его только перевели сюда из посттравматической, и Таня пришла мерить температуру. Безразлично поздоровалась, сунула градусник. Старик и старик, только богатый и чопорный. Она уже знала, что он доплачивает санитарке, чтобы она его брила-обихаживала. Еще подумала: ишь ты, свежий какой, и не догадаешься, что восемьдесят восемь лет. Поди, всю жизнь сладко ел, мягко спал.
Старикан на медсестру не обратил внимания, будто ее и не было. С брезгливой миной смотрел в окно. Там в сквере происходили учения фольксштурма. Пожилые дядьки, отклячивая зады, ползали по грязному снегу.
— Комедия в четырех действиях, явление последнее, — пробормотал старик. И прибавил непонятное: — Karetamnekareta.
— Как, простите? — переспросила Таня. Вдруг это он к ней обратился?
Не поворачиваясь, граф ответил:
— Была такая русская комедия, старинная. «Горе от ума». Про одного шибко умного умника, который все носился со своим великим умом и в конце концов разрушил себе жизнь. В финале он требует, чтобы ему подали экипаж — уехать к чертовой матери и ничего этого больше не видеть. По-русски: «Kareta mne kareta».
— «Карету мне, карету!» — автоматически поправила Таня, не веря собственным ушам.
Он живо повернулся. Глаза бледно-голубые, выцветшие, но взгляд острый.
Воскликнул:
— Правильно! «Карету мне, карету!» Мои предки когда-то жили в России. В детстве я неплохо знал русский, но потом подзабыл. Но… откуда вы, сестра, знаете Грибоедова?
— Знаю, и всё, — буркнула она, очень на себя разозлившись. Никто в госпитале (кроме тети, конечно) понятия не имел о ее происхождении.
И, чтобы отвлечь его, перешла в наступление:
— При чем тут горе от ума? Кто это у вас шибко умный умник?
Он пожал плечами:
— Европейская цивилизация. Германия. Наконец, я сам. Всё это горе, — неопределенно повел рукой, — от нашего ума. В прошлом веке все гордились человеческим разумом. И я гордился. Все верили, что для ума нет преград.






