Даже сообщение послать. Кто-то отслеживает мой счет, и этот кто-то в деле с телефонными мошенниками. Паранойя? Может быть.
Возможно, что тоже моя паранойя. Изменения текста на страничке этого сайта могли ничего и не означать. Кто-то вполне мог «пробовать перо» и отрабатывать литературный стиль. Не понравился этому кому-то написанный рассказик, вот автор его и убрал. Но. Это не «литературная песочница» и не конкурс рассказов «Рваная грелка». Или я не совсем прав?
В общем, пока отказываться от порученного мне дела я не мог по чисто физическим причинам: адрес не отвечал, телефон тоже.
Остаток дня пришлось посвятить малоинтересным, но очень важным действиям. Мытью посуды, стирке накопившегося шмотья, уборке комнаты, разборке образовавшихся завалов. Один живу, что тут поделаешь. Давно собирался, но все откладывал: то времени не было, то желания, то просто забывал. А вот сейчас вдруг собрался. Решил разместить на стене написанную маслом жутковатую картину, что давно хранилась у меня, но повешена так и не была. Стояла изнанкой, у стеночки.
Особенно радовало, что стена смежная с моим соседом, с тем самым, что последний год хронически ремонтировал себе квартиру. Я громко просверлил хорошее отверстие, забил дюбель, вкрутил шуруп и повесил раму с полотном. По-моему, этот шуруп выдержал бы килограмм сто.
Страх-то какой. Теперь картина выглядела еще более ужасно. Это что, теперь всегда будет здесь висеть?
Всего у меня имелось пять картин, эта шестая. Впору галерею открывать. Но если пять первых написала сравнительно известная художница — «Мария Петроградская», как она подписывала свои полотна, то эта шестая вообще выпадала из общего контекста. Ни подарить, ни выбросить ее я не мог. Рука не поднималась. То была целая история. Как-то раз сидел я и «квасил» с ныне покойным другом — питерским скульптором Сильвестром. Сколько себя помню, Сильвестр всегда люто пил, что, в конце концов, и свело его в преждевременную могилу. Однако в тот вечер Сильвестр умирать не собирался, более того, выглядел пышущим здоровьем жизнелюбом. Про какую-то свою очередную бабу рассказывал. Я же искал какой-нибудь эстамп с сюрреалистическими видами Петербурга. Для подарка. Мой друг иногда баловался графикой и живописью, но никогда не относился к своему занятию серьезно, более того, почему-то стеснялся этого. Только потом, после его смерти я узнал, что скульптор оставил после себя богатое наследие из графических листов и живописных полотен. В тот момент у Сильвестра ничего такого подходящего для меня не оказалось: ни рисунков своих, ни гравюр, ни эстампов он никогда мне не показывал, зато обратил внимание на другое свое творение. Нетрезво подмигнув, откуда-то вытащил живописное полотно.






