Я знала и чувствовала, что Эсланда Борисовна на моей стороне, что она защитит.
Этого чувства безопасности оказалось достаточно для того, чтобы я подняла голову и начала говорить.
Конечно, все воспитатели считали, что я сорвалась с цепи: система по-своему сопротивлялась превращению робкой бессловесной овечки в человека с собственным мнением.
В детском доме не знали, что делать с личностями, там было место только для стада. Молчаливая покорная Соня была гораздо комфортнее поднявшей голову Сании. Не думаю, что кто-то анализировал причинно-следственные связи, но воспитатели видели, что тесное общение с кем-то из взрослых «плохо» влияет на ребенка, он «распоясывается». И потому существовало негласное правило – ни у кого из взрослых не должно быть личных отношений ни с кем из детей. Так же как в доме ребенка персонал не брал младенцев на руки, «чтобы не привыкали», так и в детском доме никто из детей не должен был привязываться ни к кому из взрослых.
Воспитательницы – все как одна – взялись вразумлять нас: с высоты личного опыта, многолетнего педагогического стажа и абсолютного непонимания главной потребности ребенка.
– Ко мне тоже пристала однажды девочка, – делилась своей историей очередная воспитательница, хотя мы об этом ее не просили, – такая же, как Соня!
– И как?
– Ходила-ходила, а после выпуска исчезла.
– Очень интересно. – Я видела, что спокойствие дается Эсланде Борисовне нелегко.
– Соня, ты понимаешь, что, когда ты выйдешь из детского дома, ты можешь уже не прийти к Эсланде Борисовне? – поворачивалась она ко мне.
– Я все понимаю, спасибо.
– А ты понимаешь, что Эсланда Борисовна будет страдать?
Я слушала и терпела, невольно сжимая кулаки. Больше других «переживали» за нас воспитательницы, которые десятилетиями работали в детском доме, – самые опытные педагоги. И все они внушали Эсланде Борисовне, что сироты – существа неблагодарные, сколько в них ни вкладывай, все равно добро забывают. А тогда зачем тратить силы и нервы на них?
– Да-да, – кивали мы в ответ на эти откровения, – все понятно.
К счастью, мы обе знали правду. Эсланда Борисовна – потому, что была хорошим психологом. А я – потому что на собственной шкуре чувствовала положительные перемены, которые со мной происходили.
Если бы не свой взрослый человек, не мягкая поддержка мудрой и терпеливой женщины, я бы никогда не рискнула раскрыться миру навстречу. Не осмелилась бы поверить в себя и свое призвание. Не стала бы художником.
После одиннадцатого класса я решила в последний раз поехать в ЛТО – только потому, что тем летом туда ехала Эсланда Борисовна. На этот раз она уезжала первой, вместе с детьми, а я должна была присоединиться к ним в конце июня, после выпускных экзаменов.






