ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Там у нее какой-то поляк, с которым она не может договориться.

Сержант Суворов, начальник тюремного караула, указал мне ее комнату.

Я постучал в дверь. Никакого ответа.

Я постучал сильнее.

— Войдите.

Галя лежала на маленькой койке в углу комнаты. Протерев глаза, она улыбнулась.

— Где же вы все время пропадали? — спросила она, застегивая гимнастерку.

— Работал в Вадевице.

— С капитаном Шапиро?

— Да.

— Воображаю, — сплошная охота на красивых полячек!

— Было и это.

— Эх, вы, мужчины! Своих русских девушек в Управлении хоть отбавляй! Так нет, вам подавай полячек, чешек, венгерок, немок и всяких…

— Только прошу вас, Галя, не ругайтесь. Это не идет вам.

— Разве? А я думала, что мне все разрешается. Чудак вы! В нашем деле нельзя быть разборчивым. Будете ли вы ругаться или нет, — это вам не поможет. Вы — чекист. Я когда-то ужасно ненавидела чекистов… Глупости! Что я хотела сказать? Да! Если вам не нравится моя матерщина, постараюсь избегать ее.

— Спасибо вам.

— Кажется, пора за дело. Вот упрямый поляк мне достался!

Галя вышла в коридор и приказала Суворову привести поляка.

Я окинул взглядом комнату Гали. Между окном и дверью письменный стол. Вокруг него три стула. В углу маленькая койка. Печка. Деревянный потолок, грязные стены. На столе электрическая лампочка, папка с бумагами. Вот, кажется и все.

Через пять минут привели поляка. Это был высокий русый мужчина лет тридцати. Богатырская грудь, распиравшая рубашку, толстая шея, гладкое лицо свидетельствовали о том, что его арестовали недавно.

Поляк молча сел на стул, положил руки на колени и устремил глаза в окно.

В руках у Гали появилась резиновая трубка, напоминавшая нагайку.

— Исследуешь окно? Нет, брат, отсюда не убежишь. Встань! — голос Гали прозвучал резко, как пощечина. — Подойди к окну!

Поляк повиновался.

— Открой его и, если хочешь, беги, куда глаза глядят.

Поляк открыл окно и посмотрел вниз.

— Там часовой с автоматом.

— Ты плюй на него. Тебя все равно расстреляют. Чего тебе бояться?

Галя злорадствовала. Я не узнавал ее. От прежней Гали не осталось и следа. Передо мной стояла жестокая девушка, наслаждавшаяся предсмертными переживаниями человека.

— Трус ты, вот что я тебе скажу! Даю честное слово, что ты будешь все равно расстрелян. И неужели у тебя не хватает мужества, чтобы решиться бежать? Если ты останешься, погибнешь наверняка. Ну, прыгай в окно, пока не поздно.

— Нет!

— А еще шпион!.. Эх, ты, продажная душа! Садись на свое место… За сколько злотых ты продал себя?

Поляк молчал.

— Давно, видно, я тебя не била. Говори! За сколько злотых ты продал себя?

— Я никогда не продавал себя.

— Врешь, подлец! Ты продал себя точно так, как продают себя проститутки. Да что я говорю! Проститутки по сравнению с тобой — святые. Они продают только себя, а ты продал себя и свой народ.