ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Это неправда!

— Если ты мне еще раз скажешь что-либо подобное, я сниму с тебя шкуру! Слышишь?

Поляк молчал.

Галя подошла к нему и потрясла перед его лицом своей резиновой нагайкой.

— Ты мне не ломайся! Слышишь?

— Не понимаю.

Я перевел поляку слова Гали.

— Врет он, подлец! Все понимает, мерзавец! В нем больше хитрости, чем во всей Польше. Слушай, пан!..

Поляк закрыл глаза и сжал зубы. Удар нагайкой по лицу оставил красный след, местами сочилась кровь. Второй, третий, четвертый…

Галя била поляка без передышки.

— Я из тебя выбью твой гонор, подлец… Я буду бить тебя до тех пор, пока ты не сознаешься, или не подохнешь… Слышишь, мать твою так, раз… — грубейшая уличная ругань полилась потоком из уст Гали.

Я отвернулся. Кровь ударила мне в голову, сердце усиленно забилось.

Действительно, поляк большой трус. У него нет даже мужества схватить Галю за руку и отвести удар.

После пятиминутной «работы» уставшая Галя отбросила нагайку и села за стол. Руки ее, перелистывавшие папку с делом поляка, дрожали, кончики губ как-то неестественно подергивались. В глазах было что-то безумное, в бледном лице — болезненное, нервное.

Лицо поляка превратилось в бесформенную массу. Тоненькими струйками кровь стекала с него и капала на грудь, рубашку, пиджак…

Поляк сидел неподвижно. В глазах его, залитых кровью, не было ни искорки жизни. Ни мускул не дрогнул на лице. Ни стона не вырвалось из груди.

Нет, он не трус. Я напрасно обвинял его. Он очень крепкий человек. Трусы иначе ведут себя на таких допросах.

Возможно, что он одержим истерией страдания и не ощущает мучительных болей.

— Где ты был с 1-го по 10-е января — голос Гали звучал гораздо спокойнее, чем раньше. Бешенство ее постепенно проходило.

— В Освенциме.

Поляк говорил с трудом.

— Так!.. Что же ты там делал?

— Работал на заводе.

— На каком?

— И.-Г.-Фарбен.

— Кто был твоим мастером?

— Один немец. Фамилии его не знаю.

— Врешь ты, голубчик, врешь! — в голосе Гали опять послышались нервные нотки. — Мне известно, что с 1-го по 10-е января ты находился в Новом Сонче.

— Это неправда!

— Что?..

Галя взяла в руки нагайку.

— Это неправда!

Лицо Гали вспыхнуло гневным румянцем, кончики губ еще чаще задергались.

— Я убью тебя, мерзавец, гад, подлец, я…

Галя быстро поднялась из-за стола и, сделав пару шагов, очутилась перед поляком.

— Разрешите мне вынуть платок и протереть глаза.

— Не раз-з-зрешаю.

Послышался свист нагайки и приглушенный удар по голове.

— Галя, я, кажется, здесь, как переводчик, лишний…

— Что? Мягкое буржуйское сердце?.. Нет, вы останетесь здесь. Я буду допрашивать этого мерзавца до утра. Или он мне сознается во всем, или я убью его. Говори, подлец, говори, сукин сын! Мать твою… Говори, где ты был с 1-го по 10-е января?

— В Освенциме.

— Вот тебе. Вот тебе!..

Галя набросилась на поляка, как сумасшедшая.