ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Михаил Мондич (псевдоним Н. Синевирский) — советский офицер, бежавший в Западную Германию вскоре после победного 1945 года. СМЕРШ Михаил Дмитриевич Мондич Предисловие Я писал дневник только до середины декабря 1944 года. С момента вступления в ряды Красной Армии пришлось переменить форму дневника на отдельные короткие заметки, так как увеличилась опасность моего разоблачения. Поскольку на основании этих заметок мне удалось восстановить изложение событий, я счел возможным сохранить форму дневника и в дальнейшем. Автор Я до сих пор не опомнился от всего пережитого. Столько впечатлений в один день! С кем я ни говорил, все с нетерпением ожидают прихода русских. О положении на фронтах село осведомлено лучше меня. Тут что-то не в порядке. Есть люди, которые умышленно предупреждают события. Почему не пришла Вера? Она, наверное, сердится на меня. Если бы она знала, как мне больно. «Крутит любовь с Андреем Кралицким», — как бы мимоходом сказал мне Петька. Я не верю ему. После всего, что было между нами, она не могла, у нее не хватило бы сил, — глупости! Она гордая. Хочет, чтобы я пришел первый. Кто этот Кралицкий? Жаль, что я не спросил у Петьки. Постыдился. Что же, зайду к ней завтра. Может быть, лучше не торопиться? Сначала нужно узнать, прав ли Петька. Должно быть, прав. В его словах были нотки такой обыденности, как будто он говорил о факте, всем давно и хорошо известном и надоевшем. Однако я слишком люблю Веру. С тех пор, как узнал от Петьки про ее новую любовь, не могу отогнать чувства ревности. А отогнать нужно будет. Слава Богу, — не маленький! Последние годы жизни так основательно изменили мои взгляды на жизнь, были полны такими событиями, что мне ли не побороть и ревность. Прага, Берлин, Варшава, Россия. Тюрьмы, допросы СД и Гестапо. Венгрия, Будапешт. Допросы в Кеймелгарито [3] . И все же я на свободе, я цел, невредим и, не будь Веры, чувствовал бы себя счастливым.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Смершевцы говорят о государствах, как об Иване Ивановиче или Петре Петровиче: «Захочу — в морду дам, захочу — помилую».

30 июня

Управление находится в Гинденбурге. Младший лейтенант Кузякин, только что возвратившийся оттуда, говорит, что в скором времени весь наш фронт будет посажен на автомашины.

Уже получен приказ передать всю занимаемую нашим фронтом территорию фронту Конева. Нашей опергруппе приказ — перейти на работу в лагерь русских репатриантов. Немцы все равно будут работать в Советском Союзе, и с ними возиться нет смысла. Работа в репатриационных лагерях в данное время важнее.

5 июля

Что-то страшное творится со мною…

Позавчера мы переехали в «деревянный» лагерь.

Погода была замечательная. Солнце, плавно скользящее по небу, бесчувственные, немые облака. Развесистые деревья, телеграфные столбы, перекрестные дороги, трава, кусты, река… Смотрел я на этот мир, как будто живущий своей особой, непричастной к нашей, людской, жизнью…

Вечером, по окончании связанных с устройством жилья хлопот, я вышел подышать свежим воздухом.

Наши бараки охранялись часовыми. В ночной полутьме как-то зловеще сверкали их длинные трехгранные штыки.

По левую сторону тянулся ряд проволочных заграждений. Острые крючки, освещенные электрическим светом, напоминали расставленные лапы пауков, подстерегающих добычу.

По другую сторону проволочных заграждений прохаживались мерным шагом часовые, тоже с трехгранными штыками.

Дальше — темная ночь. Мне казалось, она с коварным любопытством смотрела на наш лагерь. Странная! Могла же она и раньше насмотреться вдоволь на лагерь смерти.

По правую сторону виднелись ровно расставленные маленькие деревянные бараки. Последние из них тонули далеко-далеко в тусклом свете электрических фонарей. В бараках темно, там, может быть спали, а может быть волновались, страшась неизвестного будущего, русские репатрианты.

В самых крайних бараках помещены власовцы. Они отгорожены от остального лагеря проволокой и охраняются тщательнее остальных.

СМЕРШ их не трогал. Допрашивать не было смысла. Их судьба давно была решена красным Кремлем. Все они были обречены на многолетнюю каторгу.

Кругом царила мертвая тишина. Только шаги часовых зловеще напоминали о бдительности советского правительства, об «отеческой» заботе его о своих гражданах.

В смершевских бараках кипела работа. Снаружи этого не было видно: все окна были замаскированы одеялами.

Нечего смотреть на колючую проволоку, — решил я и поспешил возвратиться к себе в комнату.

Стол мой завален разными документами и письмами репатриантов. Я принялся за работу.

Как-то стыдно было мне читать эти письма. Люди, которых я никогда в жизни не видел, вставали передо мной, как живые.