В какой-то неуловимый миг в голове комиссара словно что-то щелкнуло. Он много говорил, не очень задумываясь над тем, что говорит, но эти импровизации подвели его к истине на расстояние в несколько миллиметров.
А сверх того ему помогли конфетки из вазочки, портмоне и даже слово «овощи».
— Держу пари, что вы сидите на режиме.
— Уже двадцать лет.
Кажо больше не заводил речь о том, что выставит посетителя за дверь. Казалось, он даже нуждается в нем.
Видя, что стакан Мегрэ пуст, предупредил:
— Сейчас Марта принесет вина. Я не держу дома больше бутылки.
— Знаю, — сказал Мегрэ.
— Откуда?
Оттуда, черт возьми, что это гармонирует со всем остальным! Оттуда, что теперь Кажо перестал быть для Мегрэ только противником и стал просто человеком. И этого человека комиссар с каждой секундой постигал все глубже, чувствовал, как он живет, дышит, мыслит, испытывает страх и надежду, слышал раздражающий стук конфетки о его зубы.
И по-другому рассматривал интерьер — бюро, мебель, картины, слащавые, как варенье.
— Знаете, о чем я думаю, Кажо?
Эта фраза была уже не просто сотрясением воздуха — она явилась итогом длинной цепи мыслей.
— Я спрашиваю себя, действительно ли Пепито убит вами. Сейчас я почти уверен в противном.
Тон комиссара тоже изменился. Наклоняясь вперед, чтобы получше видеть собеседника, Мегрэ все больше загорался.
— Сейчас я объясню вам, почему так думаю. Будь вы способны пристрелить Пепито собственноручно, вам не потребовались бы исполнители для убийства Барнабе и Одиа. Истина в том, что вы трусливы.
Губы у Кажо пересохли. Тем не менее он попробовал иронически улыбнуться.
— Попробуйте-ка сказать, что хоть раз в жизни зарезали цыпленка или кролика, что вы в состоянии смотреть, как течет кровь!
Мегрэ больше не сомневался. Он все понял. И шел напролом.
— Внесем ясность. Вы боитесь убивать своими руками, но вам ничего не стоит обречь человека на смерть. Напротив! Вы боитесь убивать, боитесь умереть, но с тем большим остервенением приказываете убивать. Разве не так, Кажо?
В голосе Мегрэ не было ненависти, но не было и жалости. Комиссар изучал Кажо с тем страстным интересом, который он всегда вкладывал в изучение человека. А сущность Нотариуса раскрывалась перед ним со страшной отчетливостью. Все в его жизни, вплоть до службы в юности клерком у адвоката, было предопределено этой сущностью.
Кажо всегда был человеком замкнутым в самом себе.
В одиночестве, закрыв глаза, он, без сомнения, измышлял всяческие великолепные комбинации — финансовые, криминальные, эротические.
Его никогда не видели с женщинами? Еще бы! Разве они были способны претворить в явь болезненные плоды его воображения?
Кажо уходил в себя, в свою берлогу, пропитанную его мыслями, мечтами, запахами.






