— Все будет хорошо, — говорит он и улыбается так ободряюще, что тьма замолкает.
— Надо же… — тварь тоже удивлена, хотя ее удивление — слабое эхо истинных эмоций. — И на что ты надеешься?
На то, что мир все-таки не сойдет с ума.
И люди останутся людьми.
Туман хватается за ноги Эля, и маншур рычит. Глаза его вспыхивают зеленью. Он мечется, завывая, но не смея переступить огненную границу, и в конце концов, садится, чтобы отозваться протяжным, вовсе не кошачьим воем.
Мне жаль.
Мне действительно жаль. И наверное, можно было как-то иначе… мы ведь думали. Все думали, что можно как-то иначе… только ничего не придумали.
— Продолжай, — пальцы твари касаются шеи. Они холодные и ощущаются склизкими, хотя этого быть не должно. Главное, прикосновение это вызывает приступ дурноты, но я справляюсь.
Вторая часть заклятья проще первой.
Короче.
Но я все равно сражаюсь со словами. С каждым. Я знала, что произойдет, когда будет произнесено последнее.
Невидимая рука сдавила горло.
А за спиной ожила тьма. Теперь она смеялась, говорила, что я проиграю, что мы все проиграем, что… неужели мы и вправду надеемся?
Демон и тот молчит.
Запинка.
И хрупкое заклинание едва не рушится, но у меня выходит удержать его на краю. Я делаю вдох. А тварь пересекает границу. Она смотрит на Эля. А тот просто стоит. И маншул рыдает. Он нежить, он не способен плакать, в отличие от меня. Но его вой сопровождает слезы, которые текут по моим щекам.
Вдох.
И темный клинок, острие которого упирается в шею.
— Я сам, — говорит тот, кто смотрит на моего отца. — Я сам…
Он очень острый, этот клинок, сделанный из черного камня, украшенный рунами, прикормленный кровью. Он помнит много рук и множество заклятий.
Он знает, что будет.
Как знаю я.
Одно движение, всего одно движение… маншул замолкает. А огонь вспыхивает ярче. Кровь черная настолько, что кажется ненастоящей.
— Ты… — тварь понимает…
Она умная, эта тварь.
И быстрая.
Но не настолько. Последнее слово падает, замыкая обряд. И пламя взлетает до самого до потолка. Оно гудит. И в гудении его мне слышится смех, от которого подламываются колени. Я падаю, зажимая уши руками, и чувствую, как по шее ползет кровь.
Она холодная.
И мне холодно.
И маншул жмется ко мне, сотрясаясь всем телом. А на плечи ложатся теплые ладони, говоря:
— Не смотри. Не надо.
Он прав, мой муж, к которому вернулось его собственное обличье, не стоит смотреть на демонов. Но и не смотреть не выходит. Он огромен.
Ужасен настолько, насколько может быть ужасно порождение иного мира. И ткань нашего трещит, не способная выдержать этого присутствия.
Я знаю, что вспыхивает, осыпаясь пеплом, череп. А следом стремительно истлевает рука. Превращаются в прах крысы, собравшиеся в подвале.
И не только они.






