— Просто жить… дом вот построй. Может, тут, может, в другом каком месте. Не так уж оно и важно… наследство прими. Наследства хватит.
— Не нужно оно мне.
— А это зря, — некромант покачал головой. — Такое наследство в чужие руки отдавать не след. Мало ли чего…
— Вы же… — я замялась, не зная, как выразиться помягче. В отцовском особняке остались, верно, лишь стены да колонны.
— Мы убрались, — он понял мое смущение и оно его развеселило. — Но все одно… порой да недоглядишь. Так что, наследство прими.
И это уже не было просьбой.
Вот и достался мне, что особняк с весьма сомнительной репутацией, и пустые счета, ибо мир покорять — занятие не из дешевых. Что до дома, то… стоило переступить порог, и я поняла, что жить там не смогу. И ни один нормальный человек не сможет.
Нечеловек тоже.
— Может, снесем? — робко предложила я, и Эль пожал плечами.
Осмотрелся.
И сказал:
— У меня есть идея получше…
…пресветлая леди Эрраниэль любила цветы.
Действительно любила.
Всякие.
И осторожно положила хрупкий стебелек кровяницы на камень. Убрала руку. Вздохнула. Улыбнулась, глядя, как зашевелились полупрозрачные хрупкие стебельки. Пусть кровь и отмыли, и мрамор пола казался чистым, но травы не обманешь.
И вот корни ушли вглубь, стебелек потянулся выше, к ступеням, выкинул тонкие усики, на которых моментально образовались капли бутонов. К вечеру кровяница обживется, обустроится на месте, где умер человек, высавывая столь необходимую ей силу. А дня через два в переплетениях темных стеблей загорятся алые капли бутонов.
И вовсе не похоже на кровь.
Она поднялась с колен.
Огляделась.
Дом был велик и, говоря по правде, в качестве оранжереи не слишком-то удобен, но… отчего бы и нет? Он умел видеть скрытое, и ее учил, бестолковый ее мальчик, который так и не понял, что не стоит тратить жизнь на месть.
Вообще тратить.
Или понял?
На прикосновение отозвались тяжелые стебли лианы, которую леди Эрраниэль принесла еще вчера, и та, с трудом выносившая благодатный климат обычной оранжереи, здесь ожила, вытянулась, добралась до потолка, с которого уже свесила хрупкие побеги.
Расползся чернолистник, а поверх драгоценной зеленью легла яшмовая трава.
В тяжелых кадках пока дремали деревца, весьма уродливого вида, но тем и притягательные. Леди Эрраниэль с трудом сдержала вздох.
— Если тебе здесь тяжело, — ее внук осторожно переступил через пятнышко пурпурного мха, которому весьма понравилось у подножия лестницы. — То не нужно.
— Мне тяжело, — она сумела улыбнуться. — Но нужно. Потому что так правильно.
Она коснулась груди, где еще болело, а боль напоминала, что, несмотря на прошедшие годы, леди Эрраниэль жива.
Все еще жива.
И будет жить.






