С мамой они всегда вспоминают случаи из их юности, и так я выясняю множество вещей, о которых мне не следовало бы знать. Например, однажды в своей комнате мама спрятала цирюльника в шкафу, потому что в гости нагрянул мой отец. Если бы маме не удалось быстро его выпроводить, цирюльник задохнулся бы. У них много подобных историй, над которыми они хохочут от души. Тетя Розалия старше мамы всего на два года, а тетя Агнете – на восемь, так что ей не довелось разделить юность с сестрами. Она с дядей Питером часто приходит к родителям поиграть в карты. Тетя Агнете набожна и страдает, когда при ней произносят бранные слова, что дядя часто делает, просто чтобы ее подразнить. Она высокая и крупная, и у нее на груди, которую ее муж называет балконом, висит крест Дагмар. Если послушать моих родителей, дядя Питер – само воплощение зла и коварства, но со мной он всегда дружелюбен, поэтому я не слишком им верю. Он плотник и никогда не сидит без работы. Они живут в трехкомнатной квартире в районе Остербро, там у них есть холодная гостиная с пианино, куда они заходят только на Рождество. Поговаривают, что дядя Питер унаследовал чудовищно огромную сумму, которую хранит на разных сберегательных книжках, чтобы одурачить налоговую службу. Иногда работников его фирмы приглашают посмотреть другие предприятия, где заодно бесплатно угощают. С ними он ездил на завод «Туборг», где выдул столько пива, что оказался в больнице и весь следующий день его откачивали, а в молочном цехе «Энигхед» он влил в себя столько молока, что потом болел восемь суток подряд. Теперь он не пьет ничего, кроме воды.
Все три мои кузины старше меня и довольно уродливы. Каждый вечер они усаживаются вокруг стола и безудержно вяжут; как считает мой отец, особым умом они не отличаются, и во всей их квартире не сыщешь и одной книги. Мои родители не скрывают, что мы удались больше, чем эти девочки. Дядя Питер был женат и прежде, от первого брака у него есть дочка всего на семь или восемь лет младше моей мамы – могучая громадина по имени Эстер с виляющей походкой, от которой всё ее тело кренится вперед. Глаза ее, кажется, готовы вывалиться из орбит, и у нас в гостях она сюсюкает со мной как с маленьким ребенком и целует прямо в губы – отвратительнее этого ничего и быть не может. Она называет мою маму «голубушка» и выходит с ней по вечерам, к великому сожалению отца. Однажды они собираются на бал-маскарад в Народный дом, и пока они красятся, я держу перед ними зеркало и думаю, как восхитительно хороша мама в наряде Королевы ночи. На Эстер наряд ямщика восемнадцатого столетия, и ее руки торчат из пышных рукавов, словно тяжеленные крючья. Им надо поторапливаться, потому что скоро вернется отец. Мама стоит вся в черном тюле, усыпанном сотнями сияющих блесток.






