Но до этого момента оставалось еще целых четыре года, а пока Карфагену предстояло выдержать смертельную схватку за само свое существование и Гамилькару — руководить этой борьбой.
Все началось, как обычно, с мелкой, нерасчетливой скупости. Перед карфагенским правительством стояла довольно сложная задача — вывести из Лилибея в Африку своих наемных солдат— вероятно, около 20000 [Полибий, 1, 67, 13; Корн. Неп., Гам., 2, 2], выдать им жалованье и наградные, а затем во избежание бунтов и насилий отправить на родину. Комендант Лилибея Гисгон благоразумно решил отправлять воинов в Карфаген относительно небольшими партиями через определенные промежутки времени, не допуская скопления в городе огромного количества хорошо вооруженных людей, уже утрачивающих всякое представление о дисциплине и порядке. Между тем карфагенское правительство вознамерилось заставить наемников отказаться от причитавшейся им доли жалованья. Наивно рассчитывая быстрее добиться своей цели, если все солдаты соберутся вместе, пунийские власти не отпускали их из Карфагена. В результате нормальная жизнь в городе очень скоро была нарушена. Грабежи и убийства происходили не только ночью, но и средь бела дня. Никто не чувствовал себя в безопасности. Власти оказались не в состоянии овладеть положением и, желая избежать худшего, решили отправить наемников на юг, в город Сикку, расположенный в самом центре африканских владений Карфагена, выдав им на прожитье небольшие суммы и пообещав вскоре выплатить остальное.
Несмотря на свое отрицательное отношение к наемникам, Полибий [1, 66, 10] рисует их лагерь в Сикке в относительно спокойных тонах: наемники наслаждаются отдыхом и покоем, к которому они давно стремились, и ждут денег. При всем желании он не может найти здесь беспорядка и анархии. Наконец, к этим людям прибыл Ганнон, в то время правитель Ливии; однако он к великому разочарованию своих слушателей, принялся распространяться о трудном положении Карфагена и настаивать на том, чтобы наемники отказались от какой-то доли своего жалованья. В лагере после этого начались волнения, на солдатских сходках зазвучали гневные речи. Ганнон тщетно пытался успокоить бушующее море; его положение осложнялось тем, что он был вынужден обращаться ко всем этим галлам и иберам, лигурам и балеарам, ливийцам и полугрекам, часто не понимавшим пунийского языка, через добровольцев-переводчиков из числа самих солдат или их командиров. А переводчики либо сами не могли толком уразуметь, что он говорит, либо сознательно искажали смысл его слов. «Все было наполнено, — пишет Полибий, — непониманием, недоверием, беспорядком».






