ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Маленький город Лумиукко затерян в северных островах. Южного парня по имени Тахти судьба забрасывает в этот суровый край. Он заводит новых друзей и скоро начинает понимать, что у каждого здесь свои... Цвет тишины София Шуленина Примечания автора *** Я немножко прибавила стран и городов на карту мира. Наряду с вымышленными городами и странами упоминаются реальные географические объекты. Так задумано. Прошу не судить строго. Все персонажи и события вымышлены, а совпадения случайны. *** Ла’а и Лумиукко – это два штата одной страны. Национальный язык – английский. Вердель находится в Ан-Лодалии. Национальный язык – итальянский. Маатальви находится недалеко от Лумиукко. *** Эпизоды, помеченные знаком ***, повествуют о событиях настоящего. Эпизоды, помеченные знаком ///, повествуют о событиях прошлого. *** В тексте присутствует… В общем, в тексте много чего присутствует. Если что – я предупреждала. *** Море никуда не денется. – Пойдем дальше. Психотерапевта он узнал по голосу, на него даже не посмотрел. Шел с ними. Без вариантов. Белые силуэты вокруг него раскачивались на фоне света, контуры едва различимы. В коридоре наливной пол отражал потолочные люминесцентные лампы. Белые стены давили на нервы. На каждой закрытой двери висела табличка с именем. Редкие люди в синем проходили беззвучными шагами, безликие и безучастные. После них оставался только тошнотный флер дезинфектора. Тишина разрывалась звуками, била по ушам. Бил под дых запах медикаментов вперемешку с дезинфекторами. Опять начало тошнить. Заложило уши. Так бывает, когда еще немного – и вырубишься. Коридоры, кабинеты, люди в белом и синем. Вопросы, уколы, тычки и шелест бумаг, шелест голосов. Он закрыл глаза – и услышал шелест ветра. Он на вершине сопки, дует ветер, и лес внизу – как на ладони. Он не слышит собственных слов, но все равно кричит – кричит ветру и лесу о том, как ему хорошо. Они забираются сюда каждую

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Иногда они находят консервные банки и стучат в них клювом, чтобы позвать других дятлов. Селятся чаще всего в дуплах мертвых деревьев.

Босой, он сидел на кушетке, свесив ноги. Вопросы, уколы, тычки. Звон в ушах. Ноги все были в мозолях от долгой ходьбы. Они обошли за эти пару месяцев весь город, и в нем еще по-прежнему осталось столько неоткрытых, новых мест. Он отснял несколько пленок – в основном, слайды. Это был город пышных парков, красивых старых домов, узких улочек, где разноцветные фиалки в кадках стояли прямо на тротуарах, а тени лежали то синие, то сиреневые, то зеленые.

Он не проявил их. Собирался наскоро, не взял с собой ни одной отснятой пленки. Там, на них был мир, который потрескался кракелюрой, расползся от сырости и выцвел.

Он и фотоаппарат-то кинул в рюкзак не для того, чтобы снова снимать. Он вообще больше не хотел брать его в руки. Отраженный свет, который мы видим, который остается на пленке. Пойманный в плен миг, приправленный вечностью – жестоко, прекрасно, бессмысленно. В тот день он ненавидел фотографию. Ненавидел фотоискусство. И ненавидел мир, до которого не мог дотянуться.

Он ждал на лавочке в коридоре, около двери в кабинет. У окна стоял Фольквэр Штайн из службы опеки, смотрел куда-то вдаль, но не уходил далеко. Где-то в дальней части коридоров хлопнула дверь, зашуршали тихие шаги. Эхо, наслаиваясь, становилось громче. Силуэты людей качались, проплывая мимо – один в белом, другой в темном, они размеренно удалялись, уходили прочь, пока не исчезли за дверью в конце коридора. Он прислушивался, но они шли молча, отчего на мгновение показалось, что мир лишился не только цвета, но и звука. Белое и серое, других цветов не осталось. Монохромное, гнетущее безразличие, вытравленное до стерильности.

Он закрыл глаза. Перед ним – сопки, холмы, лес. Он смотрит в военный бинокль в указанном направлении. Листья, ветки, свет и тень.

Никого. Он остался один. Птицы не поют. Кругом тихо, и от этой тишины до боли звенит в ушах. Он закрывает голову руками. Затыкает уши, зажмуривается.

Его трясет. Его трясут.

Его трясут за плечи.

– Ты слышишь меня? – спросил кто-то. – Тебе плохо?

С кем они разговаривали? Кто это сказал?

Он поднял голову. По глазам ударил нервный, выбеленный свет. Перед ним на корточках сидел врач, на плечах лежали тяжелые ладони Фольквэра.

– Тахти, что-то случилось? Голова кружится?

Он покачал головой.

– Я просто устал.

Рядом с лавочкой на полу разложили фельдшерскую аптечку. От одного ее вида снова начало трясти. Врач взял в руки его ладонь, прижал пальцами запястье.

– Не надо, – попросил он одними губами. – Пожалуйста.

– Не волнуйся, – сказал Фольквэр откуда-то из-за спины. – Все будет хорошо.